КРЕСТЬЯНСКАЯ ОБЩИНА КАК МЕХАНИЗМ СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ В СОВЕТСКОЙ ДОКОЛХОЗНОЙ ДЕРЕВНЕ (НА МАТЕРИАЛАХ ВЯТСКОЙ ГУБЕРНИИ)

                                                                                              Вознесенская Е.И.

Неразрывность хозяйствования и жизни на земле вызывала то обстоятельство, что социальные отношения внутри крестьянской общины строились на основе хозяйственных отношений. Здесь на первое место выходила социальная защита, которая была не просто функциональной, но и сущностной чертой общинной организации. Она была вызвана к жизни самим предназначением «мира» сохранять и поддерживать хотя бы на минимальном уровне выживания все входящие в него хозяйства.

Одной из основных форм проявления функции социальной защиты являлась общинная взаимопомощь. Ведя земледелие в непростых климатических условиях, всегда рискуешь попасть в ситуацию, ставящую крестьянское хозяйство на грань разрушения (недород, неурожай, вызванные засухой или другими природными катаклизмами). Механизмы взаимной поддержки и были предназначены помочь такому хозяйству сохранить его жизнеспособность. Другими поводами для общинной помощи могли стать стихийные бедствия, например, пожар, или личные трагедии, как смерть или тяжелая болезнь единственного работника, вдовство, сиротство или просто необходимость совершить какую-либо тяжелую работу в короткий срок (построить новый дом).

Виды взаимопомощи были разными. Обычным явлением была родственная помощь, соседская. Она могла быть как трудовая, так и материальная. Самым распространенным видом мирской поддержки были помочи. Помочь – «совместный неоплачиваемый труд крестьян для аккордного завершения какого-либо срочного этапа работ у отдельного хозяина»[1]. Обычным было угощенье после завершения работ, которое рассматривалось, скорее, как компенсация затраченных усилий, чем плата за работу. Участие в помочах считалось обязательным с точки зрения нравственности[2]. Взаимовыручка, освящённая традициями и общинной моралью, сплачивала «мир».

Первая мировая, а затем Гражданская война и связанные с ней беды сделали мирскую помощь востребованной как никогда. Особенно тяжело было семьям погибших, пропавших без вести, попавших в плен и красноармейцев. Для помощи последним советское государство организовало специальные комитеты, которые должны были оказывать трудовую и материальную поддержку. При этом декретом СНК от 20 марта 1919 г. предписывалось прибегать к мирской помощи, а в случае необходимости к обязательным работам[3]. В действительности комкрасхозы в своей деятельности опирались именно на общину, так как чаще всего помощь семьям красноармейцев оказывалась в виде общественных помочей. Так, волисполкомы Вятского уезда в 1919 г. в анкетах, составленных уисполкомом, на соответствующий вопрос отвечали, что помощь оказывается «односеленцами», путем «мирских помочей», «селенскими Советами»[4], «силами селенных обществ» и т.п. при участии комкрасхозов. Из 12 волостей, указавших порядок помощи семьям красноармейцев, лишь три ответили, что она оказывалась в виде трудовой повинности[5]. И даже в последнем случае можно предполагать, что повинность раскладывалась на деревенских сходах.

Нехватка рабочей силы, рабочего скота и инвентаря, как следствие военной разрухи и чрезвычайных мер периода «военного коммунизма», усилились другим масштабным бедствием деревни – засухой и голодом 1921 года. Согласно инструкции Совнаркома от 19 марта 1921 года слабые хозяйства должны были прикрепляться к более сильным, образуя, таким образом, группы для обработки земли сообща. Однако Малмыжский упосевком в отчёте за апрель, май и июнь 1921 г. сообщал, что маломощным чаще всего помогают родственники, а также общество[6].

В 1920-е гг. в порядке помочей предоставлялись рабочие лошади, убирался хлеб, производилась молотьба и т.д. Корреспондент «Вятской деревни» под псевдонимом «Вокалага» из Шараповской вол. Халтуринского уезда писал в газету, что граждане дер. Казаковы вспахали и засеяли поле своей соседки-вдовы, а в дер. Бабичи сход постановил вспахать пар, вывезти навоз, засеять поле и организовать несколько помочей по уборке урожая у матери красноармейца[7].

Несмотря на сохранение определённых традиций, наблюдатели отмечали, что добрососедских отношений «как раньше» в деревне нет, а есть «замкнутость, голый расчёт, а если помощь, то за лихву», и приводили примеры бедных хозяйств, которым никто не помогал[8]. Сами бедняки подтверждали наблюдения. Один из хозяев дер. Сандалово Яранского уезда говорил, что бедному человеку соседи помогают плохо, за все работы «дерут». Он устраивал помочи, так «вышло не меньше, чем стоило нанять»[9].

Помочи в 1920-е гг., по-видимому, сближались с отработками, то есть за оказанную помощь крестьянин обязан был принять участие в полевых работах помочан, а также заменялись наймом рабочей силы. Тенденция к этому была заметна ещё с конца XIX века, в связи с процессом имущественной дифференциации крестьянства и попадания малообеспеченных хозяйств в зависимость к более зажиточным[10].

Так, исследователи вятской деревни в начале XX в. выделяли два вида помочей: «за угощенье» и «в отработку»[11]. В годы нэпа процесс экономического расслоения приобрёл новое дыхание. Отсюда те же тенденции. В беседе с членами комиссии губисполкома крестьяне дер. Вязовка указывали, что имеющимся 12 безлошадным хозяйствам оказывается помощь в обработке полей в виде отработок и помочей[12].

Всё же масштабы явления могли быть несколько преувеличены. Крестьяне могли не афишировать случаи оказания помощи, не доверяя представителям власти или иным недеревенским жителям. К тому же, это не было для них чем-то выдающимся, заслуживающим большого внимания. Факты внутриобщинной взаимопомощи редко фиксировались, потому что, «их не замечали, как не замечают само собой разумеющееся»[13].

Сильнейший упадок крестьянского хозяйства в начале 1920-х гг., и в то же время недостаток у государства материальных, политических и моральных механизмов в деревне для обеспечения его восстановления и развития, заставили советскую власть опереться на общину и её традиции. И не только в решении земельных проблем, но и в оказании непосредственной помощи маломощным хозяйствам. Для этого было решено создать специальные организации, близкие крестьянству, но контролируемые государством. Ими стали комитеты крестьянской общественной взаимопомощи (ККОВы). Декрет об их учреждении был опубликован 14 мая 1921 г.[14]

В Вятской губернии ККОВы стали формироваться с августа 1921 г.[15], однако процесс затянулся и продолжался вплоть до середины 1920-х гг., особенно это касается сельских комитетов, которые существовали при сельсоветах. Порой целые волости отказывались от создания ККОВ, ссылаясь на ненужность и преждевременность (Верходворская Орловского уезда)[16].

Избирались комитеты на сходах, их постановления были обязательны для всех жителей района, обслуживаемого комитетом[17]. В задачу ККОВ входило оказание как материальной, так и трудовой помощи бедняцким хозяйствам. Средства ККОВ формировались за счёт самообложения, доходов от предприятий, общественных запашек, добровольных пожертвований, выморочного, бесхозного и конфискованного по суду имущества[18]. Самообложение, решение об обработке общественных запашек также принималось на сходах.

Так, фонд Раевского сельского комитета взаимопомощи Сорвижской вол. Котельничского уезда был образован в 1924-1925 г. по раскладке самих граждан по 5 фунтов овса и 2 фунта ржи с десятины[19]. В Коршинской волости Халтуринского уезда в 1923 г. организация обработки общественных участков проводилась на деревенских сходах[20]. Из фондов выдавались ссуды и пособия нуждающимся хозяйствам. С октября 1923 г. по март 1925 г. всеми комитетами взаимопомощи губернии их было выдано на сумму 58 118 руб. 79 коп., ещё 12 950 руб. 57 коп. потрачено на удовлетворение нужд хозяйств, пострадавших от стихийных бедствий. Всего материальная помощь была предоставлена 11 378 хозяйствам[21].

Трудовая помощь оказывалась путём совместной обработки земли, по сути, в форме помочей[22]. Хотя, как отмечалось в актах обследования волостных и сельских ККОВ, она была развита незначительно или проводилась по инициативе самих крестьян, без особого влияния комитетов[23].

С октября 1923 года по март 1925 года комитетами трудовая помощь была оказана 9 691 хозяйству[24].

Создавая комитеты взаимопомощи в начале нэпа как «средство восполнения ущерба от военных и социальных потрясений» на основе традиционной крестьянской взаимной поддержки, советское государство уже с середины 1920-х гг. стало рассматривать их в качестве механизма коллективизации деревни[25].

На них возложили обязанности всеми способами доказывать преимущества ведения обобществленного хозяйства, содействовать кооперированию крестьянства, прежде всего, бедноты. Одновременно проводилась их реорганизация в общества взаимопомощи. В Вятской губернии она началась с весны 1925 г. и проходила в форме организованной кампании.

На сельских собраниях специальные уполномоченные делали доклады соответствующего содержания, а участники принимали решение об организации общества взаимопомощи[26]. В общества должны были вступать селения целиком, а их фонды формироваться из паевых взносов, установленных в зависимости от мощности хозяйства.

К 1 января 1926 г. перешло на новое положение 121 общество, куда входили 986 сёл и деревень и 40 805 хозяйств[27]. Через год в 942 общества было вовлечено 46,5 % хозяйств губернии[28].

Население неохотно вступало в общества, а там, где всё же шло на это, паевые взносы платить отказывалось[29]. На 1 января 1927 г. их поступление составило лишь 26 %[30]. Масштаб деятельности обществ взаимопомощи был по-прежнему невелик[31].

Но даже, несмотря на использование общинных традиций и, казалось бы, правильные цели и задачи ККОВ и обществ взаимопомощи, крестьянство губернии отнеслось к ним как к новой обузе деревни. Понимая, что в их организации заинтересовано государство, крестьяне не шли на конфликт с властью и образовывали ККОВы и общества взаимопомощи, но прямо указывали на ненужность этих органов и неохотно проводили самообложение и вносили паевые взносы[32].

Социальная защита как функциональная составляющая жизнедеятельности крестьянского «мира» включала в себя и защиту от антиобщественных действий, способных дестабилизировать жизнь деревни, нарушить социальные связи и общность людей, привести к разорению отдельных хозяйств, что в конечном итоге сказывалось на всей общине. В крестьянском мировоззрении деструктивными свойствами обладали уголовные преступления, пьянство, нарушения традиций, устоявшихся порядков и т.д.

Формой традиционного противодействия уголовным преступлениям был крестьянский самосуд. Здесь социальные функции общины тесным образом переплетались с юридическими функциями. Самыми опасными преступлениями в деревне считались помимо убийства  кражи, особенно рабочих лошадей, на которых держалась хозяйственная деятельность двора, колдовство, поджоги. Но если убийства всё же подлежали юрисдикции местных судебных органов, то крестьяне были убеждены в своем праве вершить суд над ворами, поджигателями, колдунами.

Случаи самосуда в конце XIX – начале XX в. в российской деревне отмечались повсеместно. Традиция эта отличалась устойчивостью, что подтверждается, по мнению В.Б. Безгина, фактами подобных расправ в советской деревне 1920-х гг.[33] Нами найдено несколько описаний случаев самочинных расправ крестьян Вятской губернии над виновными в совершении преступлений.

За не очень тяжкие преступления, как кража одежды, обуви, продуктов, воров подвергали «срамлению», то есть публичной экзекуции, унижающей честь и достоинство. Такая форма самосуда проходила в форме «вождения» с украденной вещью. При этом каждый мог ударить преступника[34].

А.С. Юферев (1917 года рождения) вспоминал о 1920-х гг., что воров было много, но судили их «строго и правильно», и приводил пример, как однажды мужик украл из мельницы мешок муки. По приговору схода его водили по всем окрестным деревням, в то время как он нёс на себе три пуда муки и, подходя к каждому окну, кричал: «Я вор!».

Другой уроженец вятской деревни И.Д. Воронцов также рассказывал об обычае самосуда, но уже более жестоком: «Раньше кто украдёт, то его по деревне водили и били до крови. Никто за него не приставал. Били порой до полусмерти, но до смерти – никогда, били все – кто руками, кто палкой. Кто просто плевал». Аналогичный случай расправы над марийцем, укравшим корову, наблюдала, будучи подростком, Е.И. Маклакова (1914 года рождения)[35].

Здесь приведены воспоминания самих крестьян, которые изнутри деревни наблюдали действие самосуда. Исходя из этих свидетельств, можно сделать вывод, что данный обычай был довольно распространенным явлением. Однако в других источниках, «некрестьянских» по своему происхождению подобные сведения крайне редки. Нами выявлено лишь три упоминания о самочинных расправах.

Временный исполняющий дела уполномоченного Вятгуботдела ГПУ по Яранскому уезду в своем рапорте за 30 июня, 1 и 2 июля 1922 г. сообщал, что в Царевосанчурском районе наблюдаются самосуды над ворами, бандитами и подозреваемыми в принадлежности к таковым. Причину он видел в недоверии крестьян к власти, так как она «де плохо мошенников карает»[36]. Мягкость судебных наказаний преступников вызывала сильное недовольство крестьян в 1920-е гг.[37]и, действительно, являлась серьезной причиной самосудов.

Газета «Вятская правда» в 1924 г. напечатала заметку Н. Кощеева с говорящим названием «Самосуд». Автор писал, что в дер. Барменской Рохинской вол. Вятского уезда у крестьянина был похищен холст, в чём он заподозрил одну женщину и сказал об этом уполномоченному. Последний собрал сход, на котором женщину обмотали тканью, и повели по деревне, избивая при этом палками и заставляя кричать: «Я воровка!» В завершение женщину раздели и водили голую[38]. Как мы видим, сценарий самосуда идентичен описанным выше.

Ещё один случай заслуживает большего внимания, так как он был выявлен в ходе работы в Кикнурской волости Яранского уезда уже упоминавшейся нами комиссии, созданной губисполкомом и губкомом РКП (б). В дер. Забенской в краже обвинили вдову Авдотью Швецову. На сходе постановили выпороть её при всём обществе[39].

Далее действия развивались следующим образом. «При рёве толпы на сходе наряду с побоищем (пороли по голому телу, переворачивая на все стороны), напоминавшем времена Салтычихи, истязатели Авдотьи, причиняя нестерпимую боль, старались убить её и морально. В половой орган её вводили предметы, причинявшие ужасную боль»[40].

Члены комиссии узнали о случае от троих крестьян, приговорённых судом к тюремному заключению за расправу, описанную выше. «Пороли всем обществом, – говорили они. – А потом общество свалило всё на нас троих; нас и обсудили»[41]. Члены комиссии предположили, что женщина сама не посмела бы подать в суд, следовательно, общество, сняв свою опалу, заставило её это сделать и указало, кого именно следует обвинить в преступлении[42].

Мнение губернских чиновников, как нам видится, было недалеко от истины. Действовать наперекор решению общины – всё равно, что идти против общества, что было немыслимо для крестьянина, чья жизнь от рождения до смерти проходила в общине[43]. Бедная вдова, чьё благополучие целиком зависело от соседей, несомненно, не отважилась бы на подобные действия. Выполнение решения общества о подаче заявления в суд было актом прощения и примирения.

Исследователи крестьянского самосуда отмечают, что найти виновных в подобной расправе было практически невозможно, так как действие совершалось «всем миром», связанным круговой порукой, да ещё в тайне от властей[44]. Отсюда, кстати, и редкие сведения о существовании подобного явления в деревне. Выдача виновных была практически исключена.

Но в дер. Забенской сложилась очень не простая ситуация. А именно – раскол её на две группы: меньшинство, желающее выделиться на выселок и перейти на многополье, и большинство, противящееся этому. Между ними шла ожесточенная борьба и непрекращающиеся споры на сходах[45].

Трое осуждённых принадлежали к желающим выделиться. Важнейшими условиями жизнедеятельности крестьянского сообщества были согласие и единство. Добившись тюремного заключения инициаторов действий, нарушавших эти условия, вносивших дестабилизирующие «мир» факторы, община, скорее всего, пыталась прекратить раздор, вернуть жизнь в прежнее русло. С точки зрения общинной морали и психологии это выглядит вполне логичным.

Мирские расправы не были сиюминутным, спонтанным проявлением агрессии и мести по отношению к виновному, но готовились и продумывались[46]. Как мы могли убедиться, они имели свой определенный порядок действий, который более или менее схож во всех описаниях и в целом не менялся на протяжении десятилетий[47].

Решение о совершении суда над преступником принималось на сходе и претворялось в жизнь всем «миром». Расправа заключалась в процедурах «вождения» и «(по) срамления», сопровождавшихся нередко жестокими побоями, а для женщин ещё и раздеванием донага. Единственный момент, который не встречался нам в литературе по данному вопросу, это применение насильственных действий сексуального характера, которые совершили жители дер. Забенской. Возможно, это было связано с тем, что А. Швецова «прижила» сына вне брака, что в глазах крестьян выглядело как моральная распущенность. Община вынуждена была дать на него землю, хотя считала это несправедливым[48]. Данные обстоятельства были дополнительным поводом для жестокости.

Самосуд был не просто местью, но и предотвращением рецидива преступления, и средством поддержания сельской солидарности, и способом выхода накопившейся агрессии, и, что особенно важно, демонстрацией реальной власти общины[49].

Серьезной проблемой российской деревни периода нэпа было пьянство и массовое самогоноварение. Спиртное выступило своеобразным амортизатором тех обвальных социальных потрясений, которые произошли в России в первые десятилетия XX в.[50] Пьянство было опасно для всего внутреннего уклада деревни, так как главы дворов просто пропивали свои хозяйства, оно усугубляло такие негативные социальные явления как хулиганство, преступность, споры и ссоры. Сводки Вятского губернского отдела ОГПУ регулярно сообщали о росте употребления спиртного в деревне и о развитии, на этом фоне, хулиганства, роста числа убийств[51].

Община пыталась бороться с распространением самогоноварения в деревне и связанными с ним пороками и в этом действовала заодно с органами власти. Так, крестьяне дер. Мониной Якимовагинской вол. Вятского уезда в 1923 году на общем собрании постановили вести борьбу с кумышковарением (на Вятке самогон часто называли кумышкой). Как? Сообщая о самогонщиках особой комиссии при отделе управления губернией. С пьяницами, хулиганами, нарушителями общественного порядка, передавая их народному суду[52]. Сходами выносились приговоры о прекращении в деревнях варки самогона, но они не помогали.

Однако не всё было однозначно в отношении общины к алкоголю. Есть сведения и о таких эпизодах, когда вырученные от сдачи общественных земель деньги пропивались всем обществом[53]. Более того, подобные действия вполне укладываются в общинные представления о справедливости. Так как сданные участки принадлежали всему «миру», то и полученный доход принадлежал всем мирянам поровну. Историк А.В. Курашов, исследовавший нормы обычного права русских крестьян, полагает, что совместное пропитие общественных денег являлось способом решить вопрос об их распределении по принципу, чтобы «никому не было обидно». Более того, это был механизм единения всех членов общины[54]. Во время помочей употребление спиртного также было делом обычным[55]. То есть, с пьянством как социальным и хозяйственным злом община боролась, но сама в тоже время использовала алкоголь как средство поддержания единства, согласия и справедливости.

В 1920-е гг. община продолжала  выполнять функции социальной защиты, несмотря на наличие тенденции к некоторому их угасанию. Община по-прежнему представляла большую ценность в глазах крестьян, поэтому они не спешили с ней расставаться.



[1] Громыко М.М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. – М., 1986. – С.33.

[2] Там же. – С.58.

[3] Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917–1954 гг. – М., 1954. – С.65.

[4] В тот период селенские Советы или комитеты по сути являлись общинными органами управления (См.: Вознесенская Е.И. Общинная организация вятского крестьянства в советской доколхозной деревне (1917–1930 гг.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. – Ижевск, 2008. – С.17).

[5] Государственный архив Кировской области (ГАКО). – Ф.Р-879. – Оп.1. – Д.99. – Л.62, 64об., 71, 75, 78об., 89об., 97, 103, 111об., 114, 122об, 126об.

[6] ГАКО. – Ф.Р-1062. – Оп.1. – Д.732. – Л.28.

[7] Вятская деревня. – 1925. – 28 июня.

[8] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2162. – Л.90, 91–93.

[9] Там же. – Л.156.

[10] См.: Громыко М.М. Указ. соч. – С.62; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Т.1. – СПб., 2000. – С.472, 475.

[11] См.: Костина Е.Г. Реализация столыпинской аграрной реформы в Вятской губернии (1906–1917 гг.). Дисс. … канд. ист. наук. – С.76.

[12] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2161. – Л.3об.

[13] Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. – М., 1979. – С.55.

[14] Куренышев А.А. Крестьянство и его организации в первой трети XX века. – М., 2000. – С.185–186.

[15] Вятская правда. – 1922. – 14 ноября.

[16] Вятская правда. – 1921. – 25 ноября.

[17] Вятская правда. – 1921. – 25 ноября; 1922. – 30 ноября.

[18] Отчёт Вятского губернского исполнительного комитета IX состава X-му губернскому съезду Советов раб., крес. и кр-ских деп. Октябрь 1922 г. – октябрь 1923 г. – Вятка, 1923. – С.193; Вятская правда. – 1922. – 2 декабря.

[19] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2148. – Л.132.

[20] Государственный архив социально-политической истории Кировской области (ГАСПИКО). – Ф.1. – Оп.2. – Д.766. – Л.40.

[21] Отчёт Вятского губисполкома. Октябрь 1923 – март 1925 г. – С.149.

[22] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2148. – Л.29об.-30, 33.

[23] Там же. – Л.129, 132об.

[24] Отчёт Вятского губисполкома. Октябрь 1923 – март 1925 г. – С.149.

[25] Григорьев В.С. Социальная работа в российской деревне (крестьянская взаимопомощь в первой половине XX в.). – Чебоксары, 1998. – С.30, 32, 33.

[26] ГАКО. – Ф.Р-2537. – Оп.2. – Д.210. – Л.3, 5, 7 и след.

[27] Отчёт Вятского губисполкома XII съезду Советов. – Вятка, 1926. – С.229.

[28] Отчёт Вятского губернского исполнительного комитета XIII губернскому съезду Советов. – Вятка, 1927. – С.92.

[29] ГАСПИКО. – Ф.1. – Оп.4. – Д.60. – Л.141, 142.

[30] Отчёт Вятского губернского исполнительного комитета XIII губернскому съезду Советов. – С.92.

[31] См.: там же.

[32] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. Т.2. 1923–1929 гг. – М., 2000. – С.456; ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2148. – Л.243об; ГАСПИКО. – Ф.1. – Оп.3. – Д.50. – Л.87, 113, 195, 223-224; Д.51. – Л.10

[33] Безгин В.Б. Крестьянский самосуд и семейная расправа (конец XIX – начало XX вв.) // Вопросы истории. – 2005. – №3. – С.152, 154.

[34] Там же. – С.154.

[35] Бердинских В.А. Россия и русские (Крестьянская цивилизация в воспоминаниях очевидцев). – Киров, 1994. – С.29.

[36] ГАСПИКО. – Ф.1. – Оп.2. – Д.248. – Л.31.

[37] См.: ГАКО. – Ф.Р-882. – Оп.1. – Д.298. – Л.14.

[38] Вятская правда. – 1924. – 6 сентября.

[39] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2162. – Л.72, 85.

[40] Там же. – Л.85.

[41] Там же. – Л.69.

[42] Там же. – Л.72.

[43] Оболенская С.В. С.Фрэнк. Народная юстиция, община и культура русского крестьянства 1870-1900 // История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. – М., 1996. – С.235.

[44] Безгин В.Б. Указ. соч. – С.152, 154.

[45] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2162. – Л.69-71.

[46] Безгин В.Б. Указ. соч. – С.153, 154.

[47] См.: Там же. – С.152-157; Курашов А.В. Основные принципы обычного права русского крестьянства конца XIX – начала XX вв.: По материалам центральных губерний: Дис. … канд. ист. наук. – Москва, 2003. – С.82-90; Оболенская С.В. Указ. соч. – С.233-239.

[48] ГАКО. – Ф.Р-875. – Оп.1. – Д.2161. – Л.77.

[49] Безгин В.Б. Указ.соч. – С.154, 155, 156.

[50] Посадский А.В. Крестьянская самооборона в годы Гражданской войны в России (восточный регион) // Отечественная история. – 2005. – №1. – С.126.

[51] См.: ГАСПИКО. – Ф.1. – Оп.3. – Д.50. – Л.11, 33-34, 59, 77, 93, 124, 188, 205, 236; Оп.4. – Д.60. – Л.49; Д.61. – Л.4, 22, 59, 87, 133, 147, 194 и др.

[52] Вятская правда. – 1923. – 6 марта.

[53] ГАКО. – Ф.Р-1062. – Оп.1. – Д.2892. – Л.507об.; Ф.Р-1063. – Оп.1. – Д.4. – Л.166.

[54] Курашов А.В. Указ. соч. – С.73.

[55] ГАСПИКО. – Ф.1. – Оп.3. – Д.51. – Л.181.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>