Записки из жизни крестьянина начала 20-го века

Я, Харионовский Иван Васильевич, родился 31-го июля 1912 года в бедной крестьянской семье в деревне Ваганы Котласского района.

Отец мой Харионовский Василий Петрович, родился в 1878 году. В детстве ходил по дворам. Когда подрос, оказался способным, учился в школе и окончил три класса (тогда учили только три класса). Три года он служил в царской армии, после чего ещё шесть лет, в период с 1912 по 1920 годы, был на войнах.

Мама, Харионовская Пелагея Петровна, 1888 года рождения. Когда царя сняли у нас в семье было трое детей: я и две сестры. Потом отца взяли в солдаты. Пришел он со службы примерно году в 1905, так как в 1910 году родилась сестра Александра, а до Александры были Коля и Вася. После Александры еще был Володя. А после меня еще были Анна с 1914 года, Аркаша с 1920 года, Маша и Люба. Всего детей было одиннадцать. Многие умерли в младенческом возрасте. Помню у нас еще была бабушка, тати мать, она была очень старая и сходила с ума, говорила «дурное».

Когда татя был на войне, маме с нами было очень тяжело. Лошади не было, пахать нанимала казаков (казаками называли безземельных), а убирать урожай маме приходилось одной, мы, дети, были малы.

Когда татя пришел в войны, стали делить землю. Мне было семь лет, и татя меня взял в поле. Мы веревкой мерили поле и нарезали полосы. У кого было много земли, они отдавать её не хотели. Нарезали полосы в концах полей, в кустарниках. Потом разрабатывали новь топорами и копачами. Я, хотя и мал был, а все с татей работал.

В 1925 году Татя купил худенькую хромую лошадь, сделал соху и стал пахать, а я боронил. На лошадь я залезать не мог, татя меня подсаживал, а когда забороню, слезал сам. Рубашка на мне была самотканая и очень колкая. Вот так мы стали поднимать хозяйство.

Кобыла родила жеребенка, которого растили два года. Лошадь продали, пахать нанимали чужих, а я на молодом жеребенке боронил. Водил за повод. Жеребенок ходил очень быстро, а мне приходилось все бегать бегом. Бегать было тяжело.

Потом этого Карька продали за 200 рублей. Это была самая дорогая лошадь. Продали потому, что собирались ехать в Сибирь и все продавали. Осталась только одна изба и корова. Но тут от Махина Ивана, который раньше уехал в Сибирь пришло письмо, в котором он не советовал ехать. И мы в Сибирь не поехали, и затем два года землю обрабатывали на чужих лошадях.

Я был один парень в семье, остальные девки. В школе я учился две зимы, в 1921 и 1922 годах. В 1923 году школу закрыли. Потом школу опять открыли и стали учить всех неграмотных (известная из истории программа Ликбез). И я стал ходить учиться. После того, как я проучился год, к отцу приходила учительница и просила, чтобы он отпустил меня еще учиться, говорила, что я способный к учебе. Отец сказал, что в деревне можно и неученым жить, и что я и так буду хорошим крестьянином.

Летом 1921 и 1922 годов татя ходил на «грязнухе» (землечерпалка для дноуглубительных работ), а зимами работал плотником.

Помню летом мама к празднику сшила мне из полотенца штаны. Я был очень рад. В 1925 году мне было 13 лет, и я с татей зимами стал работать в лесу, а летом обрабатывали землю. Было создано коллективное общество. Чистили от хлама лес, и я до 1930 года все зимы работал в лесу с отцом, а летом в деревне пахал и боронил. У нас земли было на шесть едоков, работы хватало.

Когда мне было восемнадцать лет, отец взял меня осенью в лес. Чистили делянки. Мне платили по три копейки. Я тогда заработал около тридцати рублей.

Зимой работали в лесу с отцом и сестрой Александрой. Тогда в лес не гнали, а мы шли сами: жить надо было на что-то. За работу дали премию – ситец, и еще пожню дали. Александре дали шаль, а отцу сукна на полупальто. В это же время заготовили себе лесу на дом и отец срубил избу, а остальной лес израсходовали для колхоза.

В 1930 году была лошадь, молоденькая кобыла. Весной на ней пахали, а потом она родила жеребчика. Его зарезали и съели. Я попашу, а у лошади молока много, плохо ходит. Я подою прямо в борозду и дальше пашу. Посеяли пашню, а потом всех согнали в колхоз. Нас с Ваган сорок человек отправили в запань в Мокречиху и в колхозе стало не кому пахать. В деревне остались одни старики, которые не могли землю пахать.

В 1931 году работали зимой в лесу, весной на сплаве, летом на бирже под Приводино. На узкоколейке работал братан старший десятником и меня взял на работу. Я сваливал и разгружал лес и сдавал сплавконторе. Тогда я научился подсчитывать кубатуру.

Осенью уехали по узкоколейке в Сентуху, там был один барак. В одном конце его жили мужики, а в другом выселенные, которые работали на погрузке. Я торцевал и подсчитывал кубатуру. Работал круглые сутки когда были вагоны.

Потом мне пришла повестка в военкомат и я с отцом ездил в Приводино и мне дали расчет. Деньги за меня получил отец.

В Котлас, в военкомат поехал с мамой, но меня в армию не взяли, может потому, что я был маленький и худенький, и я зиму дорабатывал с колхозниками в лесу.

Весной на сплаве, лето и осень в колхозе, а в ноябре опять в лес. Жизнь в лесу была худая. Колхозу было дано большое задание: заготовить лесу десять тысяч кубов. Для заготовки леса даже последнюю хозяйку гоняли в лес. В лесу работали и рабочие из города. Нам, крестьянам, платили меньше за кубометр леса, чем кадровым рабочим. Я сначала работал на валке леса, потом на разделке, а потом на возке на двух лошадях. Работали хорошо, от темна до темна, выходных не знали. Я тридцать три дня не был дома и не мылся в бане.

На обрубке сучьев меня изувечило. Это случилось двадцать третьего февраля. Два человека спиливали лес, а я очищал стволы от сучьев. После того, как спилят дерево, я должен был очистить его от сучьев, пока пилят другое. Вот я и вертелся от хлыстов, пока не попал под ель. Я видел, что на меня летит ель, но не мог выдернуть ноги, успел только отклонить голову. Потом услышал, вальщики закричали: «убило». Я сказал – ногу прижало. Несколько дней я лежал в бараке в

лесу. Потом меня привезли домой и фельдшер сложил мне ногу в дощечки и забинтовал. Я не подал звуку и он сказал, что я очень крепкий. На следующую ночь мне стало очень больно в пятке и мама все пальцами давила пятку. Это было восьмого марта. Женщины стряпали пироги и селянки и собирались в праздник поесть и попить чаю. И мне принесли гостинец — стряпни. Старухи меня очень жалели.

Так я пролежал месяц а потом татя увез меня в больницу. В больнице сняли бинты. Правая нога стала короче и не сгибалась в колене. Врач стал сгибать ногу. Было больно, и на третий день я пнул врача ногой и он упал на койку. Меня он не заругал, сказал только – разрабатывай ногу сам.

Летом по деревне ходил с костылем и делал грабли для колхоза. Зимой в тридцать четвертом году работал десятником, принимал лес с каждого воза, кто сколько привезет.

Ходить было тяжело. Весной стал работать в колхозе, возил молоко колхозное и от колхозников. Возил год, потом поставили возить с Приводина почту. Платили 22 рубля в месяц. Возил три года. В 1938 году поставили весовщиком на комбайн. Здесь работа была хорошая – сдавать зерно. Много помогал ремонтировать комбайн комбайнеру, и мне в МТС (машинно-тракторная станция) дали месячную премию за такую помощь. Потом зиму и весну работал в колхозе.

Тридцатого июня 1938 года посадили в тюрьму по 74—й статье (ст. 74 УК РФ 1926 г.: Хулиганские действия на предприятиях, в учреждениях и в общественных местах — караются тюремным заключением сроком на один год, если эти действия по своему характеру не влекут за собой более тяжкого наказания). Весь срок пробыл в Ленинграде, в одном лагере. Работал добросовестно, даже был помещен на доску почета. Вышел первого декабря 1940 –го года.

На фронт меня не взяли по причине инвалидности. В январе 1941 –го я женился, и пошла опять колхозная жизнь. Тридцать первого декабря 1941 года родилась дочь Маша. Работать в колхозе было трудно и хлеба не было. Был работником, потом бригадиром, а потом председателем.

В 1943 году меня судили за то, что колхоз сдал мало зерна, две тонны, а еще за то, что выдавал по пятьсот грамм зерна на трудодень

колхозникам. За это дали два года. В других колхозах тоже так делали, а судили только меня одного. Тогда надо было дать что-то городскому начальству, но у меня ничего не было, а колхозного я не дал. Меня не посадили, а вызвали тридцатого августа в военкомат и так как я был снят с воинского учета и признан годным к физическому труду, то меня отправили в Архангельск. В Архангельском военкомате находился две недели потом был отправлен в Исакогорку. В Исакогорке работал два месяца на погрузке платформ и очень пригодились мои знания по лесу. В конце октября отправили в товарных вагонах, не сказав куда. Через две недели привезли в Ленинградскую область, в Комарово, на шахты «Ленинград уголь». Вот эти три месяца я утерял из жизни – потерянное время.

В шахту меня не направили из-за инвалидности, направили в «Стройэлектромонтаж» Строили электростанцию. Работал подсобным рабочим, потом направили в пожарную сторожевую охрану.

Питание в то время было очень плохое: 600 грамм хлеба в день. Жили в бараках. На улицу выхода не было.

Затем меня перевели в пожарную выездную. Режим работы был такой: сутки работали, двое свободны. Мы подрабатывали на выгрузке и погрузке вагонов от ОРСА. С питанием стало лучше. Службу я нес очень хорошо. Хоть и хромой, а был на хорошем счету. Когда проходили медицинскую комиссию, начальник позвонил в медкомиссию и сказал чтобы меня не выбраковывали. Мне дали путевку в дом отдыха за хорошую работу на двенадцать дней. Но с работы меня не отпустили: тяжелая промышленность, и я не фронтовик. Отпустили домой.

Два дня был дома. Жизнь в деревне была плохая. Жена моя гуляла, и с председателем и с трактористом, за кусок хлеба. А потом её посадили в тюрьму за кражу (есть нечего было). Дочери было семь лет. Мама приехала с дочкой в Комарово, и дочка у меня жила и училась в школе. Мне пришлось перебраться с дочкой и мамой жить в деревню. Потом жену освободили, и в 1952-м году она ко мне приехала и взяла дочку.

Вскоре пожарную часть ликвидировали, и я остался без работы. Тогда я поехал домой. В деревне у меня никого не было, и дом прохудился. На работу инвалиду устроиться трудно. На станции Удима жил зять, Вася Прошутинский, муж сестры Маши, работал лесником. Я приехал к нему и стал работать в лесу.

Потом меня приняли на работу в Котласское лесничество лесником. Лесником я поработал год, и меня приняли на должность завхоз -кладовщик, и я работал в этой должности четыре года без отпуска. Директором был Серавин. Меня он считал своей правой рукой, однако отпуска не давал. А вскоре его сняли. Директором назначили Машанову. Когда стали писать приказ на отпуск, директор сказала, что у меня отпуск за четыре года пропал.

P.S. До преклонных лет Иван Васильевич работал в Котласском лесхозе. Уволен по собственному желанию в 1985 году.

За свою трудовую деятельность в период работы лесником получил семнадцать поощрений за хороший труд. В их числе благодарности, премии, помещения на стенд «Лучшие люди Лесхоза», внесение в книгу почета, почетные грамоты, награждения знаками трудового отличия, победитель соцсоревнования, ветеран труда, значок 20-ть лет службы в лесной охране СССР, медаль «Ветеран труда».

Умер Иван Васильевич двадцать восьмого октября 2000 года в возрасте восьмидесяти восьми лет.

Харионовский В.И., по рукописям отца.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>