ДОМ ТОНКИХ АНДРЕЯ ИВАНОВИЧА В СЕЛЕ ЛЯДИНЫ КАРГОПОЛЬСКОГО РАЙОНА АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ КАК ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ И ИСТОРИИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX ВЕКА

Сергеева Г.Ф.

 Первое упоминание о поселении Лядины относится к 16-у веку. В русские летописи занесено слово «ляда» – «угодье», «сенокос», «пашня или росчисть, поросшие молодым лесом». Лядина – сорная трава, поле, борозда, пахотный участок среди леса на месте вырубки или пожарища, пустошь, целина, заброшенная пашня.

Облик поселения определяет удивительной красоты архитектурный ансамбль 18 века – памятник, считающийся одним из шедевров деревянного зодчества. Это один из четырех дошедших до наших дней тройных деревянных ансамблей (остальные три находятся в Неноксе, Малошуйке и, самый известный, в Кижах). Срубили его местные жители. Крестьяне собирались всем миром и решали, кто будет строить. Выбирался мастер, его помощники, и составлялся письменный договор, заканчивающийся словами «как мера и красота скажут». Ансамбль состоит из необычной 12-главой  зимней Богоявленской церкви (1793), шатровой двухэтажной летней Покровско-Власьевской церкви (1761 или 1743) и шатровой колокольни (1820).

История села Лядины – это история страны в миниатюре. И здесь тоже взлеты и падения, будни и праздники, революции и войны. Оба моих деда, Попов Иван Александрович и Тонких Андрей Иванович, были участниками империалистической войны 1914 года. И если к Андрею судьба оказалась милостивой, и он вернулся, то Иван пропал без вести.

Год коллективизации, 1930-й, тоже прошёлся по Лядинам, и разделил всех на два неравных лагеря. Помещиков здесь не было никогда. Земли можно было брать, сколько угодно, были бы рабочие руки. Если у крестьянина было желание, община выделяла ему участки леса. А дальше лес вырубался, большие деревья вывозились, а маленькие  складывались в большой костер и поджигались. В пепел, оставшийся от огромного костра, бросали семена льна или репы. Три года можно было, не удобряя землю, выращивать прекрасный урожай, а потом земля истощалась, и все начиналось сначала. Это было подсечное земледелие.

Бедняками были или ленивые, или больные, или немощные, или оставшиеся без кормильца. А те, кто трудился от зари до зари, имел по несколько коров и лошадей. Когда началась коллективизация, у моего деда Андрея были три коровы, которых держали «для навозу», одна лошадь, жена и три дочери, работавшие в поле с пятилетнего возраста, и красавец дом в два этажа. Деда, которому было 55 лет, определили в зажиточники и наложили на его семью штраф в пятьсот рублей. Это была огромная сумма, равная стоимости дома. Штраф нужно было отрабатывать в лесу, а так как сыновей у него не было, в лес были отправлены две дочери – Татьяна и Александра. Это называлось – «отрабатывать принудиловку». Мама вспоминала, как к ним приходили отбирать хлеб, а бабушка говорила: «Мужики, не стыдно вам, молодым, у старика и женщин хлеб отбирать?», но её слова результата не имели, и хлеб был унесён. И если бы не кое-что спрятанное в тайнике, им бы просто грозила голодная смерть.

У брата деда и двух его сестер дома были тоже такими же большими – к сожалению, они не сохранились. Дом Якова Тонких в деревне Фоминская сгорел вскоре после Великой Отечественной войны, дом Костиных в Берегу сгорел чуть позже, а дом Новожиловых разобран недавно для строительства гостевого дома.

Дома в Лядинах, особенно двухэтажные, поражают своей архитектурой. Наш дом срублен «в заруб» в 24 венца. История его давняя,  когда мой дед Тонких Андрей Иванович, 30-ти лет, крестьянин деревни Фоминская, женился на девице 22-х лет, крестьянке деревни Мелентьевская Ромшиной Евдокии Петровне. Жил тогда Андрей в большом двуконечном доме вместе с родителями и семьёй старшего брата – Тонких Якова Ивановича, у которого родился пятый сын. «Будем делиться», – сказал  Яков, а это означало, что надо строить новую избу.

Надели Андрей с Дуней на спину котомки с хлебом, взяли собаку и отправились к Пёртозеру заготавливать брёвна для нового дома. Андрей построил шалаш, который должен был стать их жильем на целое лето, и пометил нужные деревья. Андрей рубил деревья, Дуня обрубала сучья. Женщины в Лядинах всегда были надежными помощницами мужей. А Дуня слыла «славутницей», то есть была хороша собой, хорошо одевалась и всё умела делать. Она умела прясть, ткать, шить, пекла прекрасные хлебы на поду русской печи и даже выделывала овечьи  шкуры для шуб и «шубных» одеял…

Лес окорили, теперь он должен был сохнуть и покрываться смолой изнутри. Был  уже конец лета, ночи стали тёмные, собака выла по ночам, чуя волков, и молодая  жена боязливо прижималась к мужу.

Зимой лес вывезли не волоком, а на дровнях. Везли осторожно. Чтобы не испортить бревна, дровни подкладывали не только под вершину, но и под комель и хлыст. Весной наняли в помощь четверых мужиков, поставили подмостья   для распила досок и стали рубить «двужирный» (в два этажа) красавец дом с большим двором для скота, чтобы просторно было будущей большой семье..

Пригласили умелого печника, и он сложил две русские печки и две лежанки со столбиками и печурочками, с одной общей трубой. Рядом с домом выкопали колодец с колесом-воротом, к дому выложили из камней тропинку, построили баню, и можно было переезжать. И отправились за молодыми в новый дом расписной старинный шкаф 1891 года и кровать с львами-оберегами, из общего хозяйства выделены были лошадь, корова и овцы.

Печи в лядинских домах уникальны. Во-первых, они красивы – со столбиками, печурочками, нишами для самоваров. Во-вторых, они велики: печь на нижнем этаже нашего дома с двумя лежанками занимает площадь около восьми квадратных метров. В-третьих, они удобны в обращении: хорошо нагреваются из-за петляющих дымоходов, могут топиться все одновременно, и каждая лежанка имеет отдушничек для выпуска тепла в комнату.

Я не знаю имени того прекрасного мастера, который делал печки, но известна фамилия (или прозвище) мастера, который делал замечательные шкафы, – Чухонкин. Шкафы, отделяющие кухню от остальных помещений, были в каждом доме. Они состояли из одной, двух или нескольких секций и открывались на две стороны. Некоторые из них были расписаны яркими цветами в стиле традиционной  каргопольской  росписи.

Чухонкин делал также столы и лавки. Было это на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий.  Каргопольской росписью расписаны шкаф и дверь в нашем доме. На двери написано: «Сiя двирь крашена 1892 года 5 Ноября. Красилъ мастеръ Сергей Смирновъ». На шкафу стоит дата: «1891 год».

Нашему дому сто пять лет, и он, хоть и крепок и старается держаться прямо, но удается это ему с большим трудом, и зимой он кряхтит и скрипит от натуги. Его двадцать четыре венца, хоть и прохудились внизу, но тепло держат, а двадцать пять окон прямо глядят на мир.

Все в доме напоминает мне о дедушке и бабушке – Андрее Ивановиче и Евдокии Петровне Тонких.  Надежды на большую семью не оправдались: маленький сын умер, а из трех дочерей вышла замуж только Александра, моя мама. Младшая, Серафима, умерла в девичестве от туберкулеза в 1940 году, старшая, Татьяна, осталась старой девой, и именно ей суждено было сыграть роль главной хранительницы, прожить в доме долгую жизнь. Была она женщина строгая, уважающая дисциплину и порядок и сохранила все в доме почти в первозданном виде…

В сенях с некрашеными гладкими стенами длинная полка, уставленная бураками и подбирушками (корзинами разных размеров), по стенам висят лучковые пилы, косы, грабли, серпы и морды для лова рыбы. Все это сделано руками Андрея. В летней избе на втором этаже висят тулуп и армяк деда, бабушкины и мамины шубы и пятишовки. На подоконнике дедушкины инструменты  – рубанки, сверла, стамески, долото и черта (циркуль). Андрей Иванович был мастером по дереву и делал телеги, дровни, сани, чунки (детские санки), ушаты, корыта, лохани, ведра, подойники, короба, мутовки.. Все это расположено на полу, лавках и заблюднике (полке для посуды). На скамье – тульский ведерный самовар, над ним безмен и фонари «летучая мышь», в углу бочка-малёнка, ступа и огромный треног для воды.

В жилой комнате на полу – сотканные бабушкой и Татьяной половики, на столе, покрытом домотканой скатертью, а также на скамейках – изделия из бересты, тоже работы деда Андрея: кошели, короба, солонки, футляры для ножей, лапти.

На стене висит самый главный экспонат музея – хвост нашего последнего коня Серко. В 1930 г. Андрей вступил в колхоз и свёл на колхозный двор двух коров (можно было оставить себе только одну корову) и одну бывшую у него лошадь. В этом же году колхозник Андрей на колхозном коне Серко должен был отрабатывать «принудиловку» в лесу – возить брёвна. А конь был им куплен у священника и не был приучен к тяжёлой работе. И конь в лесу пал. Андрей отрезал хвост у мёртвого коня, принёс домой и повесил на гвоздик со словами: «Отняли руки у крестьянина». С тех пор он уже 80 лет висит на нашем гвоздике, и это уже не просто хвост, а символ уходящей и разрушенной деревни: начиная с 30 года в личном пользовании нашего крестьянина уже никогда не было лошади. Лошади были обобществлены на общественные конюшни, потом не стало ни конюшен, ни лошадей.

В девичьей горнице все напоминает  о бабушке Дуне: и ткацкий станок, и рулоны сотканного ею льняного полотна, и украшенные ею же настилальник и полотенца, и сшитые сарафаны и казачки, и связанные рукавицы и чулки, и коллекция старинных платков…

В зимней части дома, на первом этаже, царство связанных мамой, Поповой Александрой Андреевной, покрывал, скатертей, подвесов, занавесок, накидушек и моих лоскутных одеял, покрывал, ковриков и панно. На одном из панно изображен дед Андрей, отправляющийся на нашем коне Серко в Каргополь на ярмарку, и стоящие у дома три дочери-славутницы (славные девушки на выданье). Вдали виднеется колокольня.

Баня топится по-чёрному, то есть в ней большая камелёнка, над камелёнкой укреплён котёл для воды. Топится баня с открытой дверью, дым выходит через дверь и отверстие в стене. Когда дрова прогорят, баня закрывается и выстаивает. Для жара воду ковшом плещут на камелёнку.

Дуня пекла на поду печи прекрасные хлебы и пироги, и я тоже осваиваю премудрости лядинской кухни: пеку хлеб, калитки, наливки, рыбники, шанёжки, блинчаты и калачи, варю деревенское пиво. А еще у нас в Лядинах есть фольклорный ансамбль «Лядинские славутницы» из десяти старушек, мы собираемся в моем доме и поем для заезжих туристов старинные песни, а моя внучка Ксения поет вместе с нами и ведет экскурсии.

Моя мама, Попова Александра Андреевна, писала стихи и записывала частушки, пословицы и поговорки. Вот некоторые из записанных ею пословиц:

* Запасливый лучше богатого.

* Красна сова перьем – хороша жена мужем.

* Кто не умеет сберечь гроша, тот не сбережет и сотню.

* Летом –  пинком, а зимой – с блинком.

* Крута горочка, да забывчива.

* Смейся побольше – поживешь подольше.

* Надо разобраться, где толь, а где рогожа.

* Малая печаль кричит, а большая молчит.

* Надо договориться на берегу, а потом ехать через реку.

* Уберешь дальше – возьмешь ближе.

* Для милого дружка – сережку из ушка.

* Деньги потерял – ничего не потерял, друга потерял – половину потерял, совесть потерял – все потерял.

* Чужими руками хорошо горячие угли из печки выгребать.

* Есть – так убил бы, нет – так купил бы.

* Коровушка с кошечку, молока с ложечку – лучше кумина данья и материна.

* Первая жена – лапоть на ноге, вторая – перстень на руке.

* Гость немного гостит, а много видит.

* Муж любит жену здорову, а сестру богату.

*Заварил кашу, так не жалей масла.

* При пире, при бражке так есть дружков – при горе, при нужде так нет никого.

* Лапоть не босота, а балахон не нагота.

* Кто силен, тот и волен.

* Не было зла – делай людям добро, и будет зло.

* Старого на думу – молодого на работу.

* Где совет, тут и свет. Совета нет – и света нет.

* У лентяя дом пониже и дым пожиже.

* Лентяи долго не живут.

* Земного разгневишь – небесного не упросишь.

* Час в добре побудешь – все горе забудешь.

* Друга потешишь – себе досадишь.

* Встречай гостя по наряду – провожай по разговору.

* С Рождества цыган шубу продает.

* Февраль придет – у зимы сердце отойдет.

* В марте вода не живет, в апреле трава не растет, май наступит – трава проступит.

* По какой воде плыть – ту и пить.

* Свои собаки дерутся – чужая не суйся.

* Кому на ком жениться – тот в того родится.

 

Музей в дедовском доме работает с 1998 года, и за это время в нем побывало  шесть тысяч человек из Москвы, Санкт-Петербурга, Архангельска, Каргополя, Котласа, Северодвинска, а также из Финляндии, Норвегии, Англии, Франции, США и даже Японии.  Адрес музея:  164134, п\о Гавриловская, Каргопольского района, Архангельской области, деревня Фоминская.

Важная страница моей жизни – учеба в Лядинской начальной школе. Как сейчас, вижу черные парты с чернильницами, стены, побеленные известкой,  высокую черную классную доску на подпорках и, конечно, любимую всеми учительницу Рудакову Анну Павловну – красивую женщину с длинными темными косами.  В 1949 году она поставила со взрослыми несколько  спектаклей, в которых я играла то девочку, то мальчика, и мы с этими спектаклями ездили по лесопунктам. Принимали нас как настоящих артистов и всегда «отоваривали», то есть разрешали купить в магазине удивительные сладости: пряники, печенье, конфеты и крендели, которые складывались в кулёк из толстой оберточной бумаги. Я с гордостью привозила этот кулёк домой и казалась себе настоящей добытчицей.

Перед войной мы жили в Автономной республике немцев Поволжья на станции Красный Кут (ныне Саратовская область). 22 июня 1941 года мне исполнилось ровно три месяца (я родилась 22 марта), и мама шила мне новое платье. Вдруг заходит взволнованная хозяйка, у которой мама с папой снимали комнату, и говорит:

–       Шура, война началась, и все бегут в воинскую часть.

–       Зачем? – спросила ошарашенная мама.

–       Как зачем? Муж-то у тебя военный, того и гляди – на фронт отправят.

Через минуту они со мной на руках, в чем были, уже бежали по направлению к воинской части. Рядом бежали такие же плачущие женщины. У ворот части толпилось много народу. Женщины долго стояли, пока к ним не вышел политрук летной части, в которой служили их мужья, и не сказал:

– Дорогие женщины, отправляйтесь домой. Ваши мужья к вам сегодня придут, потому что наша часть пока будет находиться в резерве.

Так и случилось. Моего отца, Попова Федора Ивановича,  взяли на фронт только в 1942 году, когда мама была снова беременна. Она вспоминает, что в день отправки отец был неспокоен: носил меня на руках, играл со мной, но маме сказал, что едет в командировку на несколько дней, очевидно, беспокоился о том, как она, беременная, воспримет известие об отправке на фронт. Едва он уехал, у мамы начались схватки, и ее увели в больницу, где она вскоре родила мальчика. Обрадованная, она с нетерпением ждала мужа, ведь он так мечтал о сыне. Но вот в палату ей принесли письмо, в котором папа писал:

–                  Прости, родная: не решился тебе сказать, что еду на фронт…

Прочитав это, мама закричала так, что сбежались все больные. Узнав, в чем дело, одна из женщин сказала ей сурово:

–                  Перестань кричать! Не ты первая, не ты последняя. Наши мужья уже давно воюют. Думай, как будешь теперь жить с двумя детьми.

–                  Поедем-ка мы, Шура, домой, в Лядины, – сказала пришедшая со мной на руках свекровь. – Там хоть молоко будет.

И вот они поехали в Каргопольский район Архангельской области с двумя детьми: мне год и три месяца и брату Николаю месяц. Поезда ходят нерегулярно, в вагонах грязно, воды нет. Пеленки сушили кое-как. Мы с братом заболели дизентерией. Мама часто вспоминала, как однажды цыганка, глядя на Колю, сказала:

–                  Брось этого-то, все равно не довезете.

Но мама только крепче прижала к себе сына.

Ехали они 19 суток. И вот наконец они в Няндоме, где жила мамина сестра Тонких Татьяна Андреевна. Увидев приехавших, та всплеснула руками и заголосила:

–                  Господи, какие вы худые-то, Шурка, а ты-то какая страшная (тетя Таня никогда не отличалась тактичностью, да и не до того было).

Татьяна засуетилась, нагрела воды, начала купать детей, потом побежала искать лошадь, чтобы довести всех до бабушки Дуни, к которой мы все стремились, а это еще 140 километров. Наконец лошадь была найдена, женщины с детьми уселись и поехали с мыслью, что, слава Богу! уж недолго осталось ехать.

А вот и родительский дом. Мама положила детей на крыльцо, а мы уже не плакали: сил никаких не было. Вышла бабушка Дуня:

–                  Ой, Шурка, Шурка, что делать-то будем?

Свекровь ушла к себе, в свою деревню, а мы остались с бабушкой Дуней, и началась нелегкая борьба за нашу с братом жизнь.

–                  Молока не давайте, – сказала пришедшая «фершалица», – кормите сухариками.

А нам все хуже и хуже.

–                  Давай, Шура, будем их всем понемножку кормить, ведь все равно умрут, – сказала бабушка, и стали они нам давать по капельке молока, потом кашки, и, на счастье, мы стали поправляться.

–                  Смотрите-ко, парнина-то у нас как заматерел, – говорила бабушка, качая зыбку.

Шла война, все бабы работали в колхозе. На сенокос ходили за 10 километров. Домой приходили затемно. Покормив малыша, мама, как была в лаптях, тут же засыпала, а бабушка шла искать на деревне и доить корову. Дело в том, что первый мамин ребенок, мой старший брат Борис, в возрасте четырёх лет был в игре застрелен из охотничьего ружья, и страх потерять детей не давал бабушке возможности оставлять нас одних ни на минуту.

Жили мы по сравнению с другими неплохо: был огород, корова, да и отец, будучи офицером, имел возможность высылать нам денежный аттестат. Но вот другим приходилось несладко. Вот отрывок из одного моего рассказа о жителях села Лядины, и здесь все правда.

Зою Нефедову по имени никто не называл, к ней намертво прикле­илось прозвище Шалдыба, доставшееся ей от отца Семена Шалдыбаева. Была она высокая красивая женщина с правильными чертами лица, как на полотнах Константина Васильева.

Немало парней увивалось за ней, когда она была девушкой, не раз «уводили» ее парни, но она всегда возвращалась домой… Ее сердце сделало выбор только в двадцать девять лет, и ее избранник был моложе ее лет на восемь.

Хотя к тому времени родители ее уже умерли и жила она одна, муж наотрез отказался перейти к ней и оказаться в роли приемыша, что, по мнению деревни, было позором, и они поселились в доме его роди­телей в проходной комнате.

Шел тридцать седьмой год. Свекор, высокий крепкий старик, мучи­мый постоянным чувством голода, украл в магазине мешок соли, может быть, хотел как-то обменять на хлеб, но был пойман, судим и получил срок – три года тюрьмы… Вернулся он изможденным и высохшим, утратившим свою силу и прежнее величие.

Началась война, и Алексея, мужа Зои, сразу взяли на фронт. И ос­талась она с двумя дочерьми, Марьей и Верой, и двумя немощными стариками… Вскоре пришла похоронка, извещавшая, что Нефедов Алексей Иванович пал смертью храбрых 22 августа 1941 года и похоронен в Калининской области в братской могиле…

Казалось, несчастье поселилось в доме и, забрав дочерей и свою корову, теперь уже вдова и навсегда Шалдыба, Зоя возвратилась в пустующий родитель­ский дом и осталась один на один с тяжелой бабьей долей.

Она ходила на сенокос, пахала, боронила, возила лес – изо дня в день, из года в год. Красота ее поблекла, одежда истрепалась, обувь износилась, и большую часть года ходила она босиком. Дочери и корова просили есть. Косить сено можно было только тайно ночью в глухих лесных углах и так же тайно потом вывозить на себе, то есть тащить на санках, боясь раструсить по дороге, иначе придут и отберут: неласково было к бабам колхозное начальство…

Успокоив корову, Зоя шла с девками то на мельницу – собирать со стен мучную пыль, то на оттаявшее картофельное поле, то в лес за пестиками. Хлеб из мучной пыли был черным и горьким, более-менее съедобной была только корка, а вот оладьи из мороженой картошки, слегка сластившие, казались просто лакомством…

 

Об этом мне рассказала моя подруга. Я тоже помню, как мама с бабушкой тайно ночью ходили косить траву. И нам строго наказывали никому об этом не говорить и, если спросят, говорить неправду: если узнают, то сено отберут, а чем тогда кормить корову?.. Я очень долго потом, уже став взрослой, боялась говорить правду – так въелся в меня этот страх.

Но в годы войны деревня имела и свои маленькие радости. Я помню прекрасные деревенские праздники. Вот, например, «пожинаха». Сжаты хлеба, выращен скот, и можно немножко отдохнуть. У хромого Ярасима снимали избу, ставили несколько столов. Варили в русской печке в огромном чугуне целого барана, готовили настойку. И вот все, в том числе и дети, за праздничным столом, уставленным деревенскими яствами: грибами солеными и вареными, картошкой, рыбниками, творогом, калитками, наливками, колобками, блинчатыми и, конечно, тестом, ведь не зря лядинцев зовут тестоедами.

Никогда не видела, чтобы где-то в других местах ели тесто. Это, конечно, не обычное тесто, а заквашенное из овсяной муки, и едят его с черничным вареньем. Вкусно – пальчики оближешь. На том первом празднике, который я помню, нас с братом спросили, что мы будем есть, и мы дружно закричали: «Рыжики и обабки!» Все засмеялись и положили нам баранины. А мяса-то мы до этого времени и не едали. Мы попробовали и принялись с аппетитом есть, а все на нас смотрели и смеялись. Было мне тогда, я думаю, лет пять. До сих пор помню изумительный вкус бараньего мяса.

Приехала из Няндомы тетя Таня и привезла белую-белую булку. «Не ешь, Коля, – на правах старшей сестры опасливо сказала я брату, – они, наверное, хотят нас отравить». Едва-едва нас уговорили попробовать этот необычный для нас хлеб. Помню также совершенно изумительный вкус первого моего яблока (угостили приехавшие к кому-то гости) и непонятный для меня не понравившийся вкус помидора.

Война окончилась для нас ранним утром со стуком в окошко нашей родственницы Марьи Степановны.

–                  Радость-то какая! – говорила она со слезами, – Война проклятая кончилась! Теперь ваш отец придет, робятки, подарков вам навезет.

Вскоре пришел с фронта ее муж, мамин двоюродный брат Иван Яковлевич, и мы пошли к ним, чтобы посмотреть на солдата. Изба была полна народу, и Иван, счастливый, ходил босиком по некрашеному желтому полу. Многие женщины плакали – это были те, у кого мужья не вернулись с войны.

Наш отец вернулся только в 1947 году. Его война продолжалась около 10 лет (армия, финская война и Великая Отечественная). Увидев его, мы с братом испугались, убежали и спрятались: он был для нас совершенно чужим и незнакомым, хотя я писала ему письма большими печатными буквами. Мы с братом научились читать по газетам, которыми были оклеены комнаты.

Ну а дальше началась уж совершенно немыслимая жизнь, которая для меня, деревенской девочки, не была простой и легкой. Мы едем с папой в Германию! И там я буду учиться в школе!

Использованная литература:

 

1. Гунн Г.П. Каргополье – Онега, Москва, «Искусство»,1989.

2. Доморощенов С. «Что такое лядины?», газета «Правда Севера», 11.01.2001.

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>