Двинские зори.

Воспоминания Нюхина В.П.

   Через два дня на берег Двины собралось все население рыбацкого поселка. Два деревянных баркаса, загруженные крайне необходимым на новом месте инвентарем, хозяйственным скарбом и харчами, стояли у берега.

Уезжающие сидели в гребях. Аникей Федорович прощался односельчанами. В нескольких шагах от толпы стояла его суженная невеста Мария. Распрощавшись со всеми он подошел к девушке и, улыбнувшись, сказал: «Дом, Мария, оставляю тебе. Переходи из своей завалюхи и живи в нем. Как обоснуюсь на новом месте пришлю за тобой». Молодая поморка понимала на что шел ее возлюбленный, на какие лишения и невзгоды обрекал свою и ее жизнь.

Знала она, что еще далеко, далеко то время, когда назовет русский царь Строгановых именитыми гражданами Земли русской. Сколько соли еще можно будет выпарить из их одежды, пока появятся в Соли-Вычегодской хоромы Строгановых.

«Взял бы меня с собой, буду тебе помогать?» — сказала Мария.

«Первый год будет очень трудным, даже тебе поморке, видевшей всякие невзгоды и капризы судьбы. Не могу тебя взять – сказал Аника, если дело пойдет на лад, через год будем вместе».

Поцеловав невесту, Аника прыгнул в баркас и, разместившись на корме с правильным вислом, увидел как, не скрывая слез, стояла его Мария, как многие односельчане, обветренные и суровые, сняли на прощание свои просоленные в море картузы и махали ими пока лодки не скрылись за поворотом реки.

Мария – сирота. Отца принял Гандвик – студеное море. Редко кто в селе из рыбаков доживал до своей смерти дома. Море поморов поит, кормит, море и погребает. Вспомнил Аника, как они втроем промышляли тюленя. Лодочку снарядили, погрузили дровец, хлеба, котелок, пики, обулись и оделись по промысловому, с семьями простились и поволоклись. Двое суток припаем береговым шли. На льду и огонек разведем, поедим и выспимся, лодочкой накрывшись. Путь вороны казали: на зверя же летели. На третий день береговой лед кончился, пошла раздельна льдина, и задул «побережник – ветер». Опасен в эту пору побережник: он лед от берега отдирает и в море уносит. Отец Марии был юровщиком. Спрашиваем его: Федор Иванович, что велишь?

Он шапку снял, ветра пытает, то ту, то другую щеку подставляет.

А ветер явно с земли в море несет.

А Федор командует:

— Заворачивай обратно! Сей день напромышлялись!

А третий наш ватажник Иван забежал на трос высокий и вопит:

— Федор – Юрово! О, коль велико.

Федор охотник природный. Петухом сердешно запело. Высадились на льдину, а в полуверсте зверя-то, как дров! И любо на них глядеть: посередине матки лежат с ребятами. Как бабы в бане, гладят их, моют, плавать учат. Если ребенок капризничает, мамка его в море бросает.

Кругом как стена нерушима, ограда крепка – самцы-лысуны.

— Спрашиваем Федора, что велишь?

— Играть давайте!

Значит, надо зверины ухватки принять, зверем притворится. Он нас видит, пущай на своих думает.

Лезем на юрово, рукавицами гребем, задом и головками покачиваем – как есть тюлени! Спину ломит, колени отпали, а любо это и весело!

Вот мы приехали. Душина от них! Глядят, говорят меж собой, что-де ихнего полку прибыло. Тут мы прянули на зверя, как волки. Тюлень упал, и другой – твой, и третий опрокинулся. Любо это и весело. Знай железо блестит, кровь свистит, да туши ложатся.

И тут как пологом побоище завесило, снег стеной повалил. Опомнились, а ветер с горы и льдина под ногами завизжала, не любит тоже в море идти. Федор кричит:

— Кидай все, попадай к горе на пиках! Не бежим – летим! И чуем: не стоит лед-то,  гонит его разбойничий ветер. Полынью перемахнули, другую перескочили и – аминь.… Поперек разводье легло велико, широко, как река. Вода черная, а мы бумаги белее. Где стояли, тут и пали. Конец нам.

Иван затрясся и меня с Федором черной бранью…

Федору нельзя духом падать, он юровщик:

— Еще не ревите, еще не конец! Буде во своем море останемся, всяко нас к тому ли, к другому берегу прикачает.

До вечера ни единым словом меж себя не сказали. Ночь передремали, утром по окольным льдинам с полдесятка зверя нашли убитого, тюленины пожевали: душная она, рвало нас. Заместо воды – снег. А тюленьи тушки – и постель и окутка.

На другой день показались Зимние горы. Лодкой достали бы берега.

На третий день наревелись – желанные Зимние горы в глазах были. Чалились мы за лед, всяко к берегу прибарахтывались. Да где тут!

Потом трое суток – лед, да небо, да вода. Всего семь дней, семь ночей в море кружало. Далее туманом шли сутки, не знали где. А ночь выдалась звездная, по звездам прочли, что шествие льда – за полночь, в океан. Опять Иван воет, опять на меня тоска, опять Федор утешает:

— Еще не тужите, еще не конец, еще не смерть! На свету Горлом беломорским пойдем, должны нас с маяков приметить!

«О чем задумался?» — спросил Трифон Анику.

«Да вспомнил как с отцом Марии были в относе морском. Тогда мы чудом спаслись. А Федора взяло море уже в другой раз. Я с ним тогда не ходил на охоту. А как сгинули, знает одно море. Мать Марии все ждала, выходила на берег каждый день и смотрела на море. Умерла с горя. Вот Мария и осталась одна».

«Восемь суток  мотало нас на льдине — уже вслух продолжал свои воспоминания Аника. На девятые сутки встретили утро серое, со снегом. Влево Лопский берег чернел. Кричали до сумерек. На пику рубаху повесили, махали. Никто не услышал, никто не увидел. Только нерпы в воду булькают. Лысуна закололи, в распоротом брюхе ноги грели.

Федор конечно знал, что чем скорей замерзнуть, тем бы краше, но ради Ивана, показывал вид надежды. В горловине заторами неволило нас пять дней. А лед мелок, не несет человека. Беда беду родит: ноги натекли, у рук персты опухли, с тюленины душу воротит, знобит, — все бы спал.

Говорю Федору:

— «Это конец. Цинга пришла, черна смерть…»

Он как стукнет меня по шее:

— «Это простуда! Еще не смерть, еще не конец!» На двенадцатые сутки бедствия вынесло нас в Ледовитый океан. А нам все одно – только бы крепче заснуть.

И уснули бы вечным сном, да двинуло торсом становым. Наша льдина лопнула. Тут разбудились, прянули на ноги!

— «Федор Иванович, что велишь?»

Он огляделся: во все стороны развеличался окиян —  батюшко…

Снял наш юровщик шапку и говорил:

— «Други мои! Смерючка пришла!»

Подает нам из сумки по свертку.

— «Хранил для торжественного дня. Сей день приходит». Развертываем. У каждого рубаха смертная долгая, саван с кукулем, венец на голову, лестовка полотняная.

Все сидящие в лодке внимательно слушали его рассказ. Но Аника на долго умолк. Тяжело было вспоминать эту трагедию. Но прошло какое-то время и он снова продолжил свой рассказ.

«В первый раз за все года тревожной юности я заплакал. А немного придя в себя, благодарил Федора, что подумал об нас, позаботился, срядил в жизнь бесконечную».

А Иван недоумевает:

— «Разве ты знал, что мы помрем?»

А Федор говорит:

— «Дитя, вековечный это поморский обычай – смертную одежду в море брать».

Умылись мы, волосы, бороды расчесали, обрядились в рубахи, в саваны, в венцы. Поклонились под южный ветер в родиму сторонушку, с желанным простились.

Упал на снег Иван, да закричал:

— «Милая моя матушка, знаешь ли ты, что сына во гроб наладили? Желанна невеста Катенька, осталась у нас с тобой игра недоиграна».

Отошел отпев, стали мы друг другу в очи глядеть на последнее прощание. Нагляделись, тогда – обычаем мертвых – глухо закутали себе лица саванным наголовьем. Легли. И стало нас затягивать в смертный сон.

Часы прошли и услышал я как где-то близко гудит пароход. Скинул саван и вижу, глазам не верю. Корабль вроде шведский идет. Тормошу Федора, а он как во сне:

— «Это тебе к смерти так кажется». Помирает далее. И даже саван не снял и головы не поднял.

Ивана растормошил. Вскочил он на ноги и давай кричать и саваном сброшенным размахивать. Заметил швед, поднял нас на борт и на побережье доставил.

Все в баркасе долго молчали. Двина по-прежнему казалась безлюдной. Но к вечеру второго дня плавания, Никита заметил на правом берегу рек какой-то рыбацкий сарай и указал на него Анике.

— «Вот там и сделаем ночевку» — сказал он и оба баркаса причалили к берегу.

Один из трудников Соловецкого монастыря – лопарь с Муромского берега Двины, быстро взобравшись на высокий берег Двины, стал звать всех наверх.

Возле самого берега реки еще стояли вековые сосны и ели, но дальше от реки в сотне сажен видны были хозяйственные постройки и жилой дом, срубленный в лапу из смолистых сосен.

Очищенная от векового леса поляна возле дома была засажена овощами и засеяна рожью, уже входящую в колос. Далее к лесу, наши путешественники увидели и хозяев этого поместья, корчующих другую поляну. На краю огорода очищала от сорняков грядки старая женщина.

Увидев незнакомцев, она выпрямилась, подошла, поздоровалась и назвалась Анной Алексеевной. Мужики, не обращая внимания на незваных пришельцев, продолжали делать свое дело. Падали срубленные деревья. Горел большой костер на середине поляны, куда мужик помоложе таскал обрубленные от деревьев сучья.

— «Это мой муж Иван и сын Степа» — сказала старушка и пригласила всех в дом.

В чистой, просторной избе пахло сосной и березовыми вениками, сложенными в сенях. Уставшие спутники, расселись по лавкам, а старушка принесла и поставила на стол берестяной туес с холодным квасом.

— «Как же вы попали в эту глушь? – спросил старушку Аникей Федорович.

— «Мы здесь уже три года. Бежали с Новгородской земли» — сказала старушка.

— «А что там в Новгороде?» — спросил ее Трифон.

— «Плохо там, голод. Два года подряд не урожай. Голодная смерть косит людей. Лютуют царские опричники. В дни погрома Новгорода, голодающие в зимние ночи крали тела убитых опричниками людей и питались ими, иногда солили человеческое мясо в бочках».

— «А тут за голодом пришла чума, дошедшая до Вологды и Великого Устюга» — продолжала словоохотливая старушка.

На дорогах были выставлены воинские заставы. Всех, кто пытался выехать из мест, пораженных чумой, хватали и сжигали на больших кострах вместе со всем имуществом, лошадьми и повозками. В городах стража наглухо заколачивала чумные дворы с мертвецами и вполне здоровыми людьми. Мы как-то чудом, болотами и лесами, бросив лошадь, корову и все хозяйство ушли на север.

Анна Алексеевна свой дом, баньку, ригу и клочок, отвоеванный у леса земли, называла поместьем. Тяжкий труд в поместье согнул ее коромыслом.

Мы увидели в поместье бывшего новгородца много удивительных вещей. Но больше всех удивлял труд его обитателей. Неимоверно тяжелый, он не опустошил их души, не стал ненавистным ярмом.

Более того, именно труд, радость сделанной работы, помогли сохранить им чудесные качества русского человека: мудрость, доброту, бесхитростный юмор, чистое, почти детское восприятие жизни.

— «Сюда привел нас Иван Иванович. Кругом болото, как открытое море, и только вот здесь сосновая гривка» — продолжала свой рассказ старушка.

— «А где же огород-то?» – спросила я старика. Муж подвел меня к вековому дереву и говорит:

— «Вот он, огород!»

Анна Алексеевна растерянно окинула стену леса и молча заплакала. Все поминает:

— «Мы сюда весной пришли. Хлеба-то у нас не было, можно сказать. Только малость – на семена. Первое- то время березовую кору толкли, сеяли и в муку подбавляли».

— «А что же вы сеяли?» — спросил Трифон.

— «В основном рожь. Но прежде чем посеять, нужно было выкорчевать деревья, расчистить огнем и руками место под пашню» — продолжала свой рассказ старушка.

— «Вон и сейчас мужики корчуют, жилы рвут». Землю, отвоеванную от леса, рыхлили мотыгой.

Всех поразила мудрость, с какой относилась семья к природе. Кажется чего беречь – экономить? Бери у леса все, что можешь, и сверх того. Ан, нет! Брали только то, что необходимо и ни на йоту больше.

По рассказам старушки, боровая дичь часто стала залетать к ним в огород, и Анна Алексеевна стала рассыпать под окнами горох. Подкормка явно понравилась. Косачи привыкли настолько, что вели себя не пугливее кур. Для ловли их ставили петли. Но пернатые пленники отбирались разборчиво. Тетерки и старые косачи, за которыми тянутся на ток молодые, отпускались на волю безоговорочно.

И не удивительно, что глухариный ток со временем переместился на огород и остается здесь поныне.

Каждое утро весной, косачи собираются на свадебные игры.

Анна Алексеевна задумалась подкладывать в близкое гнездо тетерки куриные яйца, и та вместе со своими не раз выводила домашних цыплят.

А что стоит рассказ Анны Алексеевны о зарыблении таежного озера? Всем вроде бы оно хорошо, да рыбы в нем не было. Решили завести рыбу.

Ловили в Двине рыбу, ссаживали в котелок с водой и быстро к озеру. Вот так и зарыбили озеро. Сейчас в нем хорошо клюет.

Все живое вокруг жилья неподдельно любилось и по возможности охранялось. Стоило мужу моему, Федору Ивановичу, выйти зимою во двор с крошками хлеба в ладони, так синица и садится на ладонь и крошки клюет.

— «Как вы тут со скуки не умерли?» — сказал Никита?

— «Летом за сбором грибов, ягод, за рыбалкой, сенокосом и огородными работами. Некогда было уходить в печали» — отвечала старушка.

Зимой маленько тоскливо было. Да и некогда особо тосковать. Дела. Туда идешь, да сюда идешь…

Даже зима не оставляла свободного время. Дрова, капканы и лосиные ямы.

Последнего своего лося я добыла в 80 лет. Казалось бы, чего тут мудреного? Выкопать яму в рост человека, посади заостренные колья и жди, когда, незаметив ловушки, провалится туда лось, — и бери добычу.

— А вытащи-ка его! Да разделай! Да перевези! Ох, наломаешься так, что и ноженьки не держат.

Как не легки были санки, тонкой, почти ажурной конструкции, а с поклажей без труда не вытащишь.

— В запряжке все время, в запряжке…

Аника и все остальные путешественники внимательно слушали словоохотливую старушку, и хотя всем им хватало лиха, но жизнь этой семьи была всем интересна и поучительна. Никто не перебивал увлекательный рассказ Анны Алексеевны, и она продолжала:

«В метельную или очень морозную погоду, ткали холст, шили одежду, обувь, ткань красили корьем кустарника. Сами делали скатерти на стол, берестяные с узором ковры, выдалбливали из стволов деревьев лодки».

— «А зверь не лютует?» — спросил Кеша.

— «Медведя часто встречали мы с мужем, а в хозяйстве не пакостит».

Вот раз идем с лесной речки. Я вперед, кузов на мне, в нем окунищи вот этакие, да сколь жирные! Гляжу: ох, медведь чернеет. Не испугалась, ничего. Гляди – ко (мужу).

Он: «Та куда подлец!». Закричал на него. Больше-то что сделаешь? В кузове брякаем. Медведь стоял, покачнулся и пошел от нас. Таких встреч было не мало.

При упоминании о муже, Федоре Ивановиче, густая сеть морщинок на лице Анны Алексеевны всякий раз заметно разглаживалась.

Шестьдесят лет прожили вместе. Никогда не слышала от него сердитого слова. Избы, хозяйственные постройки сработаны его золотыми руками. Бревнышко к бревнышку, без сучка и задоринки. Двери на деревянных петлях, без шарнира и гвоздика. Берестяные крыши не уступят по надежности ни тесовым, ни железным.

Помимо избы, семье требуется и многое другое. Посуда, обувь, одежда, разный

хозяйственный инвентарь. Федор Иванович оказался мастером на все руки. Он вырезал лодки и блюда, чашки и мясорубные корыта, туески и ведра. Великолепные кадушки для воды, хранения ягод, зерна, муки. Мотыги делал из худых топоров. Был он и печник и мельник, кузнец, чеботарь, и мастер по ткацкому производству.

Непросто сделать домашний ткацкий станок, печь сложенную из кирпича собственной выделки.

Посмотрите на изготовленную им деревянную мельницу, сказала Анна Алексеевна и пригласила всех во двор дома.

Во дворе путешественников встретил хозяин «поместья», Федор Иванович, с сильным молодым русоволосым сыном Павлом.

Восьмидесятилетний старик выглядел еще молодцом. В глазах любознательный интерес к незваным пришельцам.

— «Откуда и путь держите добрые люди?» — спросил он Трифона по виду самого старшего из нас.

— «Идем к устью Вычегды» — ответил Трифон.

— «Ну, о делах после, сейчас пойдем ужинать» – сказал хозяин.

В просторной избе стоял большой деревянный стол, накрытый скатеркой. По середине стола стояла большая деревянная миска душистых, наваристых щей. Соленые грузди нарезаны в другую деревянную миску. В третьей миске парил только что сваренный картофель.

Хозяин пригласил всех к столу. Взгляд Аники упал на деревянную солоницу наполненную сероватой солью.

— «А где же вы соль берете в такой глуши?» — спросил Аника Федора Ивановича.

— «Вот я и понял кто вы такие, и куда держите путь» — сказал хозяин.

— «Крестьянин, который возит соль и продает ее мне, об этом говорить запретил. Сами найдите соляную жилу, а я не могу нарушить данное ему слово».

— «Правильно поступаешь Федор Иванович» — сказал Аника и рассказал хозяину про цель своего путешествия.

Выспавшиеся, хорошо отдохнувшие спутники Аники собрались на берегу Двины. Пришел проводить гостей и хозяин «поместья» со всей семьей.

— «Мы остановимся под красным берегом» — сказал Аникей Федорович. Будем строить соляную варницу. Приезжайте к нам всей семьей, примем в артель.

— «Спасибо на добром слове» — сказал хозяин и помахал рукой отчалившим от берега баркасам.

Весь следующий день плыли на веслах. Берега для «бичевой» были неудобны, песчаных плесов не было. Лето было в разгаре. Все спутники уже молили Бога о пасмурной погоде и дождике. На небольших остановках все искупавшись ложились под тень деревьев, но и здесь не было отдыха. Комар и овод не давали спокойно отдохнуть и эти полчаса остановки.

Трифон всю дорогу молчал. Его беспокоил рассказ хозяина и хозяйки о дуростях царя, терроре к подданным.

Еще будучи в Соловках, Трифон узнал от монахов об синодике лиц, казненных царем. В государственных книгах, присланных в монастырь, числились тысячи казненных. Чувствуя приближение смерти, царь велел монахам  молится.

«Во веки веков» за всех казненных им людей. «Прощение» заслужили «изменники», самое имя которых было предано забвению и десятки лет находилось под строгим запретом.

По приказу Грозного обратились к опричным архивам и составили подробный список «убиенных», копии которых были затем разосланы по всем монастырям, в том числе и в Соловецкий.

Руководствуясь полученным приказным списком, монастырские власти внесли имена опальных в свои синодики.

Работавшие в Соловецком архиве дьяки, часто находили в имевшихся документах не христианские имена, а прозвища казненных, а иногда их общее число.

С точки зрения церковных правил, поминать безымянных людей было бессмысленно. Но монахи, боясь царского гнева, все же молились за них, снабжая молитвы ссылкой на вездесущего Бога: «Помяни, Господи, 1505 человек, и имена их ты сам, Господи, веси (знаешь)».

Чаще всего, как утверждали Соловецкие старцы, дьяки выписывали в свои поминальные книги имена опальных, опуская при этом фамилии и различные, не относившиеся к делу, подробности казней.

Монахи Соловков рассказали Трифону, что их бывший игумен Филипп, возведенный в сан Митрополита всея Руси, долго увещевая царя прекратить террор и подданным и разогнать опричнину, но убедившись в тщетности увещаний, он выждал момент, когда царь со всей своей свитой явился на богослужение в Кремлевский Успенский собор, и при большом стечении народа, произнес проповедь о необходимости упразднить опричнину.

Не получив от митрополита благословления, царь в ярости стукнул посохом оземь и пригрозил митрополиту, а заодно и всей земле суровыми карами.

— «Я был слишком мягок к вам, но теперь вы у меня взвоете» — сказал он.

Массовый террор погубил тысячи невинных людей. Чтобы обвинить митрополита, царь послал в Соловки комиссию для расследования его деятельности. И, в конце концов, учинил суд к митрополиту Филиппу и заточил его в монастырскую тюрьму.

— «Царю теперь не до меня» — думал Трифон. «Но я же буду просить его не для себя, для пользы Руси». Это успокаивало Трифона, и он опять брал бичевую веревку и тянул тяжелые баркасы вверх Двины матушки к Красному бору.

 

Десять дней путешествия против течения Северной Двины Аника решил сделать дневку в одной их немногих деревушек с деревянными домишками на берегу реки.

— «Как зовется деревня?» — спросил Аника рыбака, выбирающего самолов.

— «Тоймой зовут» — сказал рыбак, сбрасывая с острого крючка пойманную стерлядь.

На берегу стояла группа крестьян, заинтересовавшаяся прибывшими путешественниками. Трифон подошел к ним и спросил: «Есть ли у вас в деревне староста?»

— «Какой такой еще староста — сказал угрюмый на вид старик. Хватит, походили под ярмом под Новым Городом, да в страхе лютом от взбалабошенного царя – теперь мы свободные люди. Каждый сам себе староста. Не хотим указчиков, да приказчиков».

— «У царя длинные руки – сказал Аника. Ссориться с ним не надо…».

— «До нас ему не дотянуться — опять ответил старик. Руки у него коротки».

— «А дотянется, уйдем в глухие притоки Двины матушки» — сказал другой старец, куда «ворона не заклюет».

День отдыха в деревне укрепил силы поморов и рано утром следующего дня, путешественники встретили уже на песчаном берегу, идя с бечевой.

Аника не выставлял из себя начальника и всю дорогу делил со всеми тяготы тяжелого пути.

Веревка уже намозолила до крови его плечи, но он спешил. Такой поток беглых Новгородцев на берега Северной Двины мог расстроить его планы, занять его место под Красным бором, и тогда нужно будет искать другие источники где-то на Вычегде, а это в его начальные планы не входило.

Через неделю в конец измученные артельщики пристали к берегу Красного бора. Не дождавшись пока будет готов ужин, Аника поднялся на высокий берег и увидел перед собой красивый сосновый бор. Пройдя вглубь леса одну версту, он уловил запах костра и через некоторое время уже стоял возле утлой хижины кустаря — солеварщика.

Крепкий старик с юношей корчевал лес. Появлению Аники не удивились и пока не выкорчевали из земли тяжелый сосновый пень, в разговор с непрошенным гостем не вступали.

В стоящем недалеко от дома сарае, Строганов заметил лежащие деревянные корытца, наполненные соляным раствором.

— «Как же они его добыли, если не видно ни одной соляной скважины?» — задал себе вопрос Аника.

Но тут же понял, что раствор лежит быстро на поверхности земли.

Аника поздоровался со старателями, и назвался сам. Старик осмотрел его с ног до головы, сел на поваленное дерево и спросил:

— «Откуда и куда держите путь?»

— «Вот сюда к вам спешил! — ответил Аника. Соль будем добывать и вас бы просил вступить в свою артель…»

«Соль дело нужное, вот и я тоже немного балуюсь этим промыслом».

Попрощавшись с кустарем – солеварщиком, Аника с радостным чувством вернулся к ожидающим его спутникам и сообщил радостную весть.

Уставшие спутники Строганова, покинув баркасы, лежали на теплом песке песчаного берега.

Уставшие, натруженные на веслах и бичевой руки и спина не хотели покидать теплого песка отмели.

Но услышав радостную весть все поднялись. Первым подал голос Трифон. В чксть такого дня сварим стерляжью уху, сделаем тоню.

Анике нравился этот человек, всю дорогу без смены работал в гребях и сейчас, смертельно усталый, первым отозвался наловить рыбы.

Разобрав невод и сложив его на корму лодки, Трифон и Аника позвали обоих трудников.

— «Смекайте, как надо с неводом управляться» — сказал Трифон.

Анике было в удивление, как монах понимал все в деле рыбацком, как он толково объяснял трудникам их обязанности.

— «Я беру на себя «прикол»» — сказал Трифон. Это самое ответственное дело.

— «Вы втроем будете выкидывать невод в Двину. Двое в гребях, один будет скидывать сеть в воду».

Вытесав кол и привязав тетиву одного конца невода на него, Трифон махнул рукой и лодка с неводом стала быстро удалятся к середине реки.

По тому, как невод сносило течением и лодка «забирала» в берег, Трифон вырывал кол и проворно бежал по берегу, чтобы уже в другом месте снова задержать коллом, воткнутым в песок, движение невода.

Тонь удалась, не было не одного «задева» и уже при подборе сети было видно, как крупные лещи и ходовая семга мечется в подтянутой «матнице».

Сиги, лещи, стерлядь, нельма и красавица семга были наградой за труд рыбаков.

Кузьма и Никанор занялись ухой. Кузьма, взяв серебристую нельму, поднял ее, чтобы положить ее в садок, но крупная рыба выскользнула из рук и упала на песок.

В садок ее уже нельзя ложить, пропадет, такая уж нежная рыба. Ее засолить.

После сытного ужина уставшие за день путешественники спали как убитые.

Трифон и Аника сидели у догорающего костра.

— «Я знаю, тебе интересно откуда и куда я иду» — сказал Трифон. Но ты почему-то не спрашиваешь».

— «У нас на севере это не принято. Если нужно, человек сам скажет» — ответил Аника.

— «Я из Нового Города, как Софию Борецкую сослали в монастырь, много народу ушло из Господин Великого Новгорода. Круто поступил Иоанн с новгородцами, хотя и своих не жаловал. Да не мне его судить. Шел все на север, в Корелу к норманнам. Когда земля карелов кончилась, шел почти без дорог к морю студеному. Посмотрел как живут шведы, финны, норвежцы, лопари.

Обошел пешком по тундре весь берег студеного моря от Печенги до Ловозера. Кроме лопарей нет там никого. По словам местных жителей, проплывает шхуна норманка, купит у них семгу, песца, лисицу и опять целый год никого.

Пустынный и дикий край. Три года жил с лопарями. Научился их понимать. Народ добродушный, простой, неприхотливый. Питаются почти одним оленьим мясом и рыбой».

— «Зачем же ты едешь к царю?» — спросил Аника.

Трифон подложил еще дров на догорающий костер, и продолжал:

— «Буду просить грамоту на эти места. Пусть эта земля будет русской. Для Родины моей Руси хочется сделать доброе дело».

— «Зачем царю эта тундра Заполярье? — спросил Аника. Вот подчини Руси Сибирское царство. Это была бы Золотая жила. И меха, и золото, рудь. Все там есть в достатке».

— «Может быть в настоящее время и не нужно, но надо думать и о будущем Русской земли» — продолжал Трифон.

Меха и руда на Кольской земле имеются. А не замерзающее море по Мурманскому берегу – это же находка. Можно строить флот. Торговать с Европой, ловить в море рыбу круглый год, не то, что здесь в Беломорье.

— «А рыбные богатства бесчисленных озер полуостровов. Хотя ты и рыбак, а такой рыбы, какая водится в тысячах озер этого дикого края, никогда не видел. Форель, кулеша,

голец, палия – царская рыба.

Осенью все сопки усыпаны грибами. Олени жируют на грибных склонах сопок, набирают жир на зиму, который расходуют экономно. Коня один раз не накорми и пристала лошадка. Олень в случае больших заносов, бурь, лежит неделю под снегом и живет своим накопленным жиром».

— «Так он подобен нашему медведю» — сказал Аника.

— «Природа мудра, все учла в своем развитии, — продолжал Трифон. Медведица родит зимой медвежонка как котенка и все для того чтобы выжил, не погиб, какое молоко у медведицы в это время.

А оленя природа наградила трубчатыми костями, в которых он и накапливает костный жир, и зимой его расходует в критических случаях».

На другой день после прибытия в Красный бор, Трифон простился со своими путешественниками и отправился пешком по таежной тропе в Вологду, где по словам беглых новгородцев, сейчас царь обмаливает в монастыре свои злодеяния.

— «Прощай Аника, — сказал он на прощание, может быть еще и встретимся, но пока в Коле не обоснуюсь по настоящему здесь мне не быть. Не может царь не дать мне грамоты на эти забытые Богом и людьми берега студеного моря.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>