Великоустюжская епархия: новомученики и исповедники. 1918-1920 гг.

О.Б. Зенкова (г. Великий Устюг)

 «И предаст же брат брата на смерть,

И отец чадо: и востанут чада

на родителей и убиют их.

И будете ненавидими всеми

Имене Моего ради. Претерпевый же до

конца, той спасен будет»

(Мф, 10; 21,22)

В начале XX века, несмотря на тревожные симптомы 1905-07 гг., духовная жизнь Устюжского и соседних с ним уездов переживала значительный подъем. Возобновляются старые и открываются новые монастыри, становятся еще более внушительными знаменитые крестные ходы – в Круггородное воскресенье и на Тучу, строятся новые храмы и часовни. В 1916 г. викарный епископ Алексий обращается в Синод с очередным предложением о восстановлении самостоятельности Устюжской епархии. Он пишет: «Церковная жизнь в своем развитии в пределах викариатства подвинулась настолько вперед, что чувствуется настоятельная нужда в ближайшем административном центре… Восстановление самостоятельной Архиерейской кафедры в гор. Великом Устюге необходимо по причинам религиознонравственным и административным, желательно по причинам историческим и возможно по разсчетам финансовым» [1].

События 1917 года застали устюжское (в большей степени сельское) духовенство практически врасплох. Еще недавно праздновали трехсотлетие царственного Дома Романовых, а теперь по совету Святейшего Синода здравицы возносятся «благоверному Временному правительству». Само имя Государя отныне можно произносить только шёпотом и в частных разговорах; быть монархистом не только не модно, но и не безопасно. Уничтожается все, что было связано с памятью о Царе. К примеру, в апреле 1917 года иерей Михайло-Архангельской Устьвымской церкви о. Николай Кириллов получил от Яренского уездного наблюдателя церковных школ следующее предписание: «Имеем честь просить Ваше Высокоблагословение немедленно убрать со стен школы портреты бывшаго императора Николая II и его семьи, если таковые еще не сняты» [2]. Из вышестоящих структур священнослужителям приходят довольно туманные разъяснения по поводу существующего порядка.

Политическая ситуация к осени крайне обострилась. Губернские и уездные газеты перепечатывают пугающие диагнозы: «Смятенная и больная Россия переживает агонию от неограниченного самодержавия к неограниченной охлократии, таков был быстрый поворот. Страна гибнет…» [3].

То, что катастрофа уже произошла, чувствовали даже простые, глубоко верующие люди. Котлашанка Мария, духовная дочь старца Николая (Никифора) Югова, сообщая ему о новостях в Котласе, заметила: «…Думаем, что все хорошо, что не слышим и не понимаем, что приговор смертный над нами кажется уже совершился» [4].

Благочинный I округа Великоустюгского уезда пишет в журнале: «Духовенство крепко было уверено, что самодержавный строй незыблем и с этим сообразовало свою духовно-нравственную деятельность. Старый строй пал, и духовенство считается приверженцем инаго, с сообразованием деятельности с поддержанием царской власти, что теперь и ставится <ему>в вину, и оно, по понятиям сознательных крестьян, а особенно солдат, приехавших из тыла, считается захребетником, то есть безполезным, пользующимся трудом крестьянства даром. Спасает духовенство его практическая деятельность – участие в кооперативах и кредитных товариществах, где эта деятельность духовенства, как знающих, интеллигентных работников признается народом и ценится. …Материальное состояние причтов округа скудное, а некоторых и прямо бедное» [5].

Крестьяне убавляют платы за требы, «побуждаемые к сему прибывающими с фронта солдатами-большевиками, берущими …верховство в приходских собраниях и говорящих: церкви и духовенство не нужны». По приговорам собраний в некоторых приходах священно- и церковнослужителям отказывают в выдаче продуктов за славление, иногда совсем не платят за требы.

Не ввязываясь в политические баталии и дискуссии, священники продолжали нести предназначенный им крест. Богослужения в воскресные и праздничные дни совершались «неопустительно», иереи «произносить поучения не уклонялись», только вот произносили их «по творениям церковных проповедников, принимая, правда, во внимание нравственное состояние и духовные нужды своих пасомых. Выяснялись священниками текущия события, освещаемыя с христианской точки зрения, но редко, т.к. сами пастыри не разбираются в оных хорошо» [6].

Принятые в 1917- начале 1918 года декреты поставили приходы под полный контроль советской власти. Священникам запрещается произносить проповеди, совершать крещения, венчания и погребения без соответствующей справки, а то и разрешения местных органов – исполкомов. Приходы обязуются пройти сложную процедуру регистрации, имущество храмов описывается и передается общинам на правах аренды с условием, что за утрату «народного достояния» виновные понесут уголовную ответственность вплоть до высшей меры наказания. Активы общин попадают в зону пристального внимания со стороны местных Чрезвычаек. Проводятся реквизиции имущества и секуляризация земельных участков причтов, служители культа лишаются избирательных прав.

В январе 1918 года Великий Устюг пережил ужас винного бунта и погрузился в хаос. До той поры не обладавший никакой реальной властью Совдеп неожиданно получает её из рук красногвардейцев, которые прибыли из Котласа на усмирение погромщиков. Городская Дума и другие органы самоуправления прекращают свою деятельность.

В июне 1918 года из пяти северных уездов образуется Северо-Двинская губерния с центром в Великом Устюге. С ее основанием вопрос о самостоятельности епархии решился сам собой, однако дальнейшие события свели на нет всю радость от восстановления исторической справедливости.

В июле в Устюге в целях борьбы с саботажем, контрреволюционными заговорами, спекуляцией и т.п. была образована губернская Чрезвычайная комиссия. В её составе находилось несколько отделов и боевые отряды для подавления «кулацких восстаний» и ловли красноармейцев-дезертиров.

Сведения о политической ситуации, ежегодно собираемые по волостям уездов, рисуют вполне спокойную обстановку. К советской власти за небольшим исключением жители уездов относились доброжелательно и хорошо (правда, крестьяне отделяли Советы от коммунистов, к которым относились либо хладнокровно, либо отрицательно), возможности мобилизации в Красную Армию не исключали, а к белым, особенно в свете англо-французской интервенции, пылали ненавистью.

Так, общество Вотложемской волости в 1918 году «вынесло постановление что бы раздавить хищников и идти на помощь Красной Армии» [7]. В анкете по Котласу, в котором большинство населения принадлежало к пролетариям (из 1 500 жителей 600 числились рабочими, 500 – беднейшими крестьянами), в отношении местных белогвардейцев записано: «их нет. При первом появлении будут задушены» [8].

Настроение крестьян, судя по сведениям, было одинаковым – и в тех волостях, где преобладало беднейшее население (например, в Устьсысольских) и в тех, где традиционно крестьянство считалось вполне зажиточным, как, например, в волостях Никольского уезда. Лишь в Александровской волости наблюдатели отмечали, что в связи с реквизициями хлеба и малой нормой «население…как средние так и беднейшие относятся к сов. власти крайне недоверчиво, и среди них происходят волнения».

О мятеже, после подавления которого «4 человека расстреляны, 6-8 арестованы, часть зачинщиков скрылась» сообщается и в анкете Лузянской волости. Здесь, кстати, при проведении опроса население по всем пунктам также дало «сочувственную» и «благожелательную» оценку [9]. Спокойно, если верить анкетам, произошла и передача церквей: ни агитации, ни выступлений не отмечалось [10].

Анкеты за 1919-й показывают схожую картину, но «по случаю темноты и бессознания крестьянского населения» есть недовольство на «продовольственной почве». Среди рабочих Устюжского уезда (Нестеферовской волости и Красавинской фабрики) «настроение еще бодрое революционное спокойное в ожидании поправки продовольствием», нет особых волнений и у соседей, хотя в Кажинском заводе 23 -30 августа (сводки составляли еженедельно) отмечен уже сильный голод [11].

На религиозной почве выступлений не происходило. В 1920 году большинство населения, испытывая «сильный недостаток и полный упадок хозяйства», продолжает воспринимать советскую власть как крестьянскую [12]. Однако крестьяне уже поляризуются: в то время как жители Устьсысольского уезда, у многих из которых родственники служили в Красной Армии, к власти, коммунистам и мобилизации относились благожелательно, в ряде волостей Никольского уезда – враждебно. В октябре Никольский уездный исполком информировал губернский отдел управления, что «к советской власти население, в большинстве случаев относится безразлично, но на почве поставок … а равно мобилизации трудового населения на различные работы … наблюдается недоверчивость и враждебность» [13].

…Судя по документам Ревтрибунала, за 1918-20 годы через судилище прошли сотни и сотни крестьян Северо-Двинской губернии. Беспорядки и «контр-революционные» выступления в основном, конечно, отмечены в результате действий продотрядов. Земледельцев приговаривали к немалым штрафам и к заключению в лагеря за отказ от уплаты налогов, поставок масла, сена, лошадей, за выступление против вывоза хлеба, вооруженное столкновение с продовольственными отрядами, разгон волисполкомов, не единицами – целыми общинами. Особенно часто фигурируют жители главной исторической житницы: Усть-Алексеевской волости и волостей Никольского уезда. Есть и «расстрельные» дела [14].

С еще большим рвением с первых же дней существования ЧК повела борьбу с «наиболее вредным», по выражению Ленина, для общества классом – духовенством. Настоятели храмов и руководители приходских советов подвергались аресту, если жители на общих собраниях голосовали за оставление причту земель или хотя бы урожая, собранного на их участках. В таких случаях против них выдвигалось обвинение в подстрекательстве к сопротивлению в «проведении в жизнь Закона о социализации земли». В любом проявлении недовольства или, тем более, в выступлении крестьян, священники рассматривались как главные организаторы контрреволюционной деятельности и злостные противники советской власти.

Благочинный 4 округа Великоустюгского уезда о. Иларий Вахрамеев, вступивший в должность одновременно с образованием Губчека, уже осенью 1918 года докладывал епархиальному руководству, что священники превратились в изгоев – у них отнята земля (в некоторых приходах урожай поступил в распоряжение властей), им не на что кормить семьи, у них отнимают имущество. У самого Благочинного была конфискована и распродана вся домашняя обстановка, в Орловском Всехсвятском приходе в дом священника была вселена крестьянская семья, в Шарденгских Николаевском и Георгиевском приходах – обучающиеся новобранцы и солдаты, причем в первом по вине новых хозяев дом сгорел.

Под угрозой находилась и сама жизнь священнослужителей. Чтение проповедей приравнивалось к контрреволюционной агитации со всеми вытекающими отсюда последствиями: так, настоятель Шасского Васильевского храма о. Михаил Соколов и его сын, произносивший проповедь по печатному тексту «Св. Великий и Благоверный князь Александр Невский», были арестованы и заключены в тюрьму [15], «причем в трагической участи священника Михаила Соколова – младшего, приговоренного к смертной казни, произнесение вышеуказанного поучения сыграло значительную роль…» [16].

Диакону Шемогодской Николаевской церкви Андрею Беляеву, имевшему неосторожность на апрельском собрании прихожан по старой привычке сказать, «что грудью постоит за Бога, Царя и Отечество» [17], очень повезло, что он произнес опасные слова до объявления осадного положения. В ноябре 1918 года диакон попал под амнистию; дело, на которое следствие и суд потратили почти пять месяцев своего времени и жизни о. Андрея, было благополучно прекращено [18].

Пантелеймон Иларьевич Черняев (Дорожковский приход Кич-Городецкой волости), стал «возмутителем спокойствия» в том же 1918 году нечаянно. Бунт, на усмирение которого выслали два отряда, начался 8 сентября с известия, что к священнику явились молотить хлеб, реквизированный в пользу Красной Армии, причем в то время, когда в церкви шла служба. Крестьяне, особенно молодежь, поспешили собраться во дворе дома о. Пантелеймона и, (по его словам), невзирая на уговоры разойтись, решили отбить хлеб, заявляя, что это не его дело: «Мы не о твоем хлопочем, а о своем, твоего не дадим и нашего не тронут» [19].

Приехавших членов волисполкома толпа побила после двух-трех вопросов. Потерпев фиаско в увещевании сбежавшихся мужиков и поняв, что он будет первой жертвой террора, батюшка бежал с поля боя и скрывался от следствия почти полтора года. Карательный отряд действительно оказался скор на расправу: трое зачинщиков «восстания» расстреляны, дом о. Пантелеймона разграблен, а сам хозяин приговорен к расстрелу заочно. Попадись Черняев на глаза карателей, он действительно бы стал первой жертвой. …

Получив в начале 1920 г. известие, что смертная казнь отменена, о.Пантелеймон явился с повинной. К счастью священника, в 1918 году по его делу не было вынесено судебного приговора, материалы лежали в ГубЧК «безо всякого движения» (расследование «приостановлено в виду сокрытия обвиняемых») и теперь он подпадал под действие амнистии. В августе судопроизводство в отношении его прекращено в связи с отсутствием состава преступления [20].

Об отношениях власти к служителям культа рассказывают вещественные доказательства, изъятые у о. Николая Уфтюжского и подшитые к делу, открытому против него. В записной книжке о. Николая за 2/15 января 1919 г. читаем: «…С 10 вечера до 2 часов утра …в квартире и всем дому нашем 5-ю красноармейцами был произведен обыск. В ту же ночь обысканы были почти все священники г. Устюга и …много из граждан. … Между прочим 4 священника были арестованы и просидели по 11<?> суток в тюрьме».

Из письма Н. Уфтюжского Н. Соколову 2.01.1919(?): «Жизнь здесь, особенно церковная, очень тревожная. В частности моя Спасо-Всеградская церковь <занята> уже солдатами, имущество ея частию увезено в Реквизиционный отдел, частию в Собор, а иконостасы загаживаются солдатами…» [21]. В другом письме, адресованном в Сольвычегодск, говорится: «…на Епископа <Алексия>  (Бельковского. – О.З.) возложили чрезвычайный налог в 3.000 р. В декабре у него реквизировали порядочно белья, мебели. Одним словом по всем этим поборам видно, что местная власть причислила его к буржуям-капиталистам.

Вчера у нас распространился слух, что будто бы в здешнюю тюрьму прислали с Виледи арестованного священника о. М. Доброумова и о. Евгения Жукова и старую матушку Баженову… Дядя Иларий (отец Пантелеймона Черняева. – О.З.) живет пока спокойно. За последний месяц арестами и обысками его не тревожили. Об о. Пантелеймоне ничего не знаем, где он и есть…»

Очень часто дела заводились по жалобе или «ходатайству» лиц, имевших какую-то личную обиду или «классовую неприязнь» к тем или иным представителям духовного сословия. Надо отметить, что большинство доносов, конечно же, составлялось на пустом месте. Однако они сопровождались весьма «р-революционными» оборотами и высказываниями, что придавало весу этим кляузам.

Так, возвращение игуменьи на должность управляющей Иоанно-Предтеченским монастырем названо «монархическим переворотом», монахиня Пелагия Ногина, выставившая учеников с «красными тряпками» (знаменами) с территории монастыря, предстала перед судом как «одна из главных будирующих личностей против Советской власти» (за свое «будирование» она получила год Исправдома, не считая проведенного под следствием времени) [22].

А вот еще одно дело, заведенное на причт Устьвымской Михайло-Архангельской церкви – о. Николая Кириллова и псаломщика Гавриила Зиновьева по постановлению общего собрания граждан Устьвымской волости, на котором присутствовал и выступал агитатор из Котласа гр. Воробьев (прекращено по амнистии). Обращает на себя внимание резолюция: «…Обсудив, что антисовестская (sic!) пропагандитская (sic!) деятельность священников Устьвымских церквей Кириллова и Малиновского [23], вредит, рабочекрестьянской власти, а потому принимая во внимание, все паразиты рабочих и крестьян не должны иметь места в семье трудящагося пролитариата <sic!> настаиваем на немедленном выселении их из волости и просим о присылке к нам священников (двух) стоящих на платформе советской власти» [24].

Не менее интересно то, что от прихожан храма (которые, скорей всего, и являлись тем самым обществом) в суд поступило письмо в защиту священнослужителя и псаломщика с просьбой об освобождении и возвращении их на приход. Под обращением подписи на 3-х листах [25].

За «непризнание декретов Советской власти» – совершение обрядов и Таинств без ведома властей – священнослужители отделывались штрафами, несколькими месяцами дознания и заключения в тюрьме. Большинство таких дел прекращалось по решению суда – как неопасные для нового строя или по амнистии, которую объявляли по случаю каких-либо большевистских празднеств.

Под амнистию попали служители Сараевской Троицкой церкви, обвиняемые в нарушении советских законов по иску крестьян д. Прилука, желавших разделить землю причта (дело тянулось почти два года). Очень мягко обошлись с иеромонахом Коряжемского монастыря Геннадием – по окончании следствия ему выразили порицание. Сравнительно небольшой срок (восемь месяцев лагеря) получил за венчание брака до его регистрации в волисполкоме Читаевский священник Александр Попов (1919).

Монахиня устюжского Предтеченского монастыря Аполлинария Тупицына, в сентябре 1919 г. заключенная в концлагерь за «угрозу прихода белогвардейских банд» и слова, «что теперь у власти одни жиды», до окончания Гражданской войны, досрочно освобождена по амнистии через два месяца. Прекращены дела по недостатку улик или из-за отказа обвинения в отношении членов Великоустюгского церковного совета – протоиереев Тихона Соколова, Константина Богословского, Илария Черняева, Василия Углицкого, Иоанна Костямина (1919) (все вместе подверглись преследованию за расторжение церковного брака. – О.З.); устюжанина о. Николая Уфтюжского (1919), сольвычегодского священника Николая Соколова (1919), соловецкого Ильинского священника Владимира Образцова (1919-20 гг.), подосиновского священника Зосимы Трубачева (1920) и других, чье «преступление» не подрывало на тот момент основ советской власти [26].

При этом следует учесть, что при проведении следствия большинство обвиняемых содержалось под стражей, за редким исключением (по причине старости или по прошению отдать на поруки) под подпиской о невыезде. Некоторых арестованных сопровождали к месту предварительного заключения связанными и в сопровождении вооруженной охраны, как уголовников, – воров и грабителей. Рассмотрение дела и вынесение приговора растягивалось на несколько месяцев, все могло измениться в один момент, а дома – жены, дети, у некоторых малолетние.

Стоит ли осуждать духовенство за то, что многим приходилось выражать свое повиновение советской власти и давать обещания «впредь быть нейтральным»? Как сказал следствию о. Александр Попов (Устьсысольский уезд), «я уже наказан настолько, насколько я должен понять свое положение и отношение к создавшемуся строю» [27]. Если мы правильно его понимаем, это значит, что служителям культа власть преподносила уроки безоговорочного повиновения и в любой миг была готова по своему усмотрению помиловать или наказать провинившегося. Священники должны были действительно понять свое положение и определить свое отношение к Советам.

В 1920-м была разогнана братия устьсысольского Троице-Стефано-Ульяновского монастыря. Настоятель, Платон Тихонович Колегов, первоначально получает высшую меру, по первомайской амнистии она заменена 25-ю годами лагеря, по декабрьской амнистии срок снижен до пяти лет. Монахов, послушников и трудников этой обители (всего 26 человек, возраст самого молодого – 22 года, самого старого – 65) приговаривают к разным срокам заключения – от 1 года до 10 лет. По амнистии некоторым удалось выйти на свободу уже в начале 1921 года [28].

Благодаря амнистии избежал расстрела настоятель Гамовской церкви Яренского уезда Николай Алексеевич Тюрнин [29], условно-досрочно освобожден в мае 1921 г. священник с. Подъельского Устьсысольского уезда Александр Шумков, осужденный на 15 лет лагеря, на два года сокращен срок заключения еще одного устьсысольского священника – Михаила Николаевича Клочкова (за «контр-революцию» ему присудили семь лет лагеря) [30].

Время Красного террора, объявленного большевиками, унесло жизни многих подвижников и исповедников веры – и служителей церкви, и мирян.

В сентябре 1918 года в Никольском уезде во время карательной экспедиции отряда Ивана Конева (будущего маршала Советского Союза) прилюдно зверски убиты священники Шолгской Троицкой церкви Прокопий Попов и Автоном Головков, священники Подосиновской Богородице-Рождественской, Яхренгской Богоявленской, Утмановской Михайло-Архангельской церквей Николай Подъяков, Виктор Усов,Николай Кузнецов и псаломщик Федор Соколов (Утмановская церковь) [31].

30 сентября 1918 г.   расстрелян архимандрит Феодосий – настоятель Сольвычегодского Введенского монастыря [32].

Александр Александрович Голубцов (Вилегодская Богоявленская церковь) обвинялся в том, что, не сдав свой скот по реквизиции, он дал повод поступить так же и крестьянам – глядя на батюшку, они стали прятать скот по лесам, кроме того, «возмутились против отряда». Власти расценили это как попытку свергнуть Советскую власть и желание «заморить с голоду» Красную Армию. При обыске у священника были обнаружены воззвания Патриарха Тихона (его почему-то назвали черносотенцем Никоном) и другие постановления Православной Церкви, личная переписка, в частности, письмо брата Владимира о том, что «жизнь настолько худа, что хуже и не надо».

Учитывая «опасность содеянного», Ревтрибунал постановил расстрелять 58-летнего протоирея; кассационный суд оставил приговор в силе [33]. Батюшке вместе с врачом Досталем удалось бежать из сольвычегодского Арестного дома; долгое время он скрывался в лесах, питаясь тем, что удавалось выпросить по деревням, пока не узнал, что смертная казнь отменена. Больной, с распухшими ногами, о. Александр вернулся домой; там был арестован и препровожден в тюрьму. Его расстреляли в ночь на 4 июля 1920 года, о чём в деле имеется соответствующая запись [34].

В сонме святых есть имя преподобномученика Никифора (Николая Ильича Югова), племянника и крестника почитаемого в Устюге пустынника старца Максима Югова. Николай Югов родился в 1867 году в деревне Пустынке Синегодского прихода. Как многие жители окрестных деревень, работал на Красавинской льнопрядильно-ткацкой фабрике Грибановых. Духовный подвиг дяди оказал огромное влияние на Николая. Последние три года жизни старца Николай неотлучно жил при нем в лесной келье, для заработка плел лапти, делал рамочки и киоты для икон. После смерти подвижника в 1906 году, Николай (Никифор) решает стать продолжателем его дела и остается в лесной келье. Как он сам говорил: «жил я в лесу для спасения своей души, старался жить в одиночестве» [35].

В другой келье позднее поселился крестьянин Григорий Марденгский, также решивший удалиться от мира. Молились пустынники вместе. Известно, что отшельник жертвовал свои небольшие деньги монастырям: так, в его личном архиве хранилось благодарственное письмо иеромонаха Николо-Коряжемского монастыря за пожертвованные старцем в обитель 95 рублей [36]. Племяннику было оставлено богатое наследство: наставления и письма старца Максима; некоторые старец рекомендовал уничтожить, – «только они мне писаны», и предупреждал новоначального монаха об особой осторожности в делах духовных, дабы не прельститься.

Для самообразования Николай выписывал духовную литературу, журналы духовно-нравственного содержания, даже из такого православного центра, как Афон. Он вёл обширную переписку, из писем к нему видно, каким авторитетом пользовался пустынник. По большей части у него просили совета, молитвенной помощи в различных скорбях и невзгодах, делились огорчениями и радостями.

В тревожный судьбоносный для России период поток нуждающихся в духовной помощи увеличился. Никифор часто обращается к рабочим Красавинской фабрики с проповедями о грядущих антихристовых временах; многие потерявшие опору приходят и приезжают к нему в пустыньку. По показаниям свидетелей обвинения, «на место жительства Югова рабочие фабрики ходили толпами и слушали агитацию»; некоторые рабочие «под влиянием агитации Югова выбрасывали причитающиеся им деньги с заявлениями «это печать антихриста и т.п.», не вступали в профсоюз – «гнездо антихриста», что было расценено чекистами как «ярая контр-революционная пропаганда против Советской власти» и послужило поводом для ареста.

«Отшельник Югов всеми силами под маской святости старался привлечь мало-сознательную массу крестьян и особенно рабочих Красавинской фабрики к месту своего отшельничества в лесах, где вел сильную агитацию и пропаганду против Советской власти. … вообще агитация Югова глубоко пустила свои корни среди рабочего несознательного класса, способствуя разложению рабочих», докладывал следователь Горчаков 17 октября 1918 года, хотя накануне фабричный комитет письменно заявил, что, кроме отказа рабочих вступать в профсоюз, «никаких других фактов, говорящих о влиянии Югова на рабочих комитету неизвестно» [37].

Не имея более никаких свидетельств, чекисты дополняют материал своего следствия грязными обвинениями старца в плотских связях, вероятно для того, чтобы запачкать имя подвижника и заронить сомнения в души его почитателей. Одновременно была приготовлена заметка в газету с хлестким названием «Святые отшельники. Северо-Двинский распутник». Анонимный автор витийствовал: «…Из многочисленных писем, адресованных на имя Н.И. Югова видно, что у него была громадная партия сотрудников и сотрудниц, каковыя и опутывали, как пауки, сетями несознательную массу людей, принося тунеядцам чай, сахар, апельсины, сдобные сухари и т.д. продукты, необходимые для устройства разгульных вечеринок…» Далее аноним приводит слова старца Максима о соблазнах и сжигании писем, и приписывает их Никифору, но совсем ином свете. Протокол фабкома также получил другую окраску. На большее фантазии автора не хватило; заметка, похоже, в печати не появилась.

…Апельсины и сдобные сухари, несметные запасы отшельника, несомненно, должны были потрясти воображение обывателя. В жилище старца действительно нашли продукты, которые и стали в буквальном смысле пищей для домысла «писателя». Однако, согласно протокола, чекисты при обыске обнаружили в келье и изъяли «для нужд отряда Красной Армии»: просфор белых и сухарей – 1 пуд , картофельной муки – 2 фунта, проса – ¼ фунта, риса – ¼ фунта, толокна – 2 фунта, соли – около 30 фунтов, сахарного песка – ½ фунта, чая – 29 кварт, меду сотового – ½ фунта .

Девятого октября 1918 года старец по обвинению «в шпионстве белогвардейцев» [38] (!) был заключен в тюрьму. Уже 1 ноября 1918 года Постановлением Комиссии Николай (Никифор) Югов «за распространение ложных слухов против Советской власти» приговорен к высшей мере наказания. Докладная записка командира 1-го Коммунистического Боевого отряда свидетельствует: приговор приведен в исполнение в ночь на 2-е ноября [39].

25-летний священник Сольвычегодской Ямской Воскресенской церкви Михаил Соколов был взят под стражу 14 октября 1918 года. 21 ноября Северо-Двинская ГубЧК, рассматривая «дело № 44 гражданина Соколова, Михаила Михайловича, обвиняющагося в агитации с церковнаго амвона против большевистской власти и распространении противо-советских прокламаций» постановила: РАССТРЕЛЯТЬ [40].В тот же день, в 7 часов 10 минут утра (!) арестованный был выдан «для исполнения постановления» начальнику Коммунистического Боевого отряда, о чем в деле имеется соответствующая расписка [41].

15/28 октября 1918 года после вечернего Богослужения наряд сольвычегодской милиции арестовал игумена Введенского монастыря Леонида. О. Николай Соколов, бывший в ту пору Благочинным, сообщал о происшествии в Устюжское Духовное правление: «…В клобуке и мантии доставленный в комиссию после краткого допроса <о. Леонид> был заключен в одиночную камеру Сольвычегодской тюрьмы. Здесь он просидел до 30 октября (12 ноября) и в этот же день в 12-м часу вечера был увезен из тюрьмы и разстрелян, о чем комиссия и сообщила на следующий день посредством объявлений, расклеенных в городе. Покойный весьма возмущался духом по поводу насилий творимых в последнее время над церковными организациями и учреждениями и свое возмущение высказывал открыто в самой резкой форме» [42].

О том, что пострадали монахи Николо-Коряжемского монастыря, сообщается в деле против 57-летнего иеромонаха Алексия Туробова. В августе 1919 года, когда он ехал в село Ирт, его спровоцировали на откровенный разговор и доложили «куда следует» содержание этой беседы. В частности, монах «говорил, что приезжали 5 человек хотели снять главы у Коряжемской церкви, говорил что учителей принудительно заставляют быть коммунистами. Говорил что стоящая власть все себе берут у них есть белый хлеб и сахар. Говорил что у нас в Коряжимском монастыре все заграбили, и нас разогнали. … Наши старцы были расстреляны и я был приговорен к расстрелу, и еще хотели по приговору крестьян расстрелять человек десять, приговор был отменен…» [43].

По данным Архангелогородской епархии в 1918 погибли: архимандрит Павел – настоятель, расстрелян 30 сентября 1918 г., иеромонах Никодим,  расстрелян 30 сентября 1918 г., иеромонах Серафим , расстрелян 30 сентября 1918 г.,   иеродиакон Иаков (Жеребцов), расстрелян 13 октября 1918 г.

Дальнейшие репрессии – в 20-х, и особенно в 30-–х годах – оставили наш край не только без священноначалия, но и без низших по должности служителей церкви. В 1939-40 году, с закрытием последних действующих храмов и арестом их служителей, Устюжская епархия прекратила своё существование [44].

Примечания

(1) Зенкова О.Б. Предисловие// Вологодские и Устюжские святые и подвижники. Указатель литературы. В. Устюг, 2003г. С. 5.

(2) МУ «Устюгцентрархив», Р — 615, оп.2, д.42, л.9.

(3) Н.Красильников. «Винный бунт в Великом Устюге» // Мои дороги. Вол., 2007. С.85.

(4) Архив УФСБ по Вологодской области, д.15451, л. 43.

(5) Зенкова О.Б. «Пятницкая Погореловская церковь. Страницы истории» //Глагол времени. Вол., 2005. С.158.

(6) Там же, с.159.

(7) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 46, л. 5.

(8) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 46, л. 2.

(9) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 46, лл. 99, 104.

(10) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 49.

(11) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 104, лл. 154, 277, 282.

(12) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 200, л. 224.

(13) МУ «Устюгцентрархив», Р — 44, оп. 1, д. 200, лл. 99, 145.

(14) МУ «Устюгцентрархив», Р — 615, оп. 1, д. 5.

(15) Михаил Соколов-старший арестован 26 сентября, освобожден 21 ноября 1918.

МУ «Устюгцентрархив», Р- 20, оп. 2, д. 74, л. 1.

(16) Зенкова О.Б. «Мы наш, мы новый мир построим…» // Великий Устюг, т.2. Вол., 2000. С. 110-111.

(17)  Гражданин Шепелин А.В. в доносе, направленном в Шемогодский волисполком, тоже видимо по инерции, назвал А. Беляева «товарищ диакон». (О.З.)

(18) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 33.

(19) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 29, л. 46.

(20) Там же, лл. 5, 100, 133.

(21) МУ «Устюгцентрархив», Р-615, оп. 2, д.209, лл.21об.-22.

(22) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 20, л.1об.

(23) Оба расстреляны в 1937г. См. Сальников С.В. «Благовещенскую церковь в селе Усть-Вымь ликвидировать!» // Глагол времени. Вол., 2005.

(24) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 42, л. 6.

(25) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д.42, лл. 12, 13.

(26) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, дд. 195, 200, 209,241, 246, 265, 319, 638, 1364

(27) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 200, л. 64об.

(28) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 1, д.20, лл. 96об., 97об., 98об.

(29) Там же, л. 78об.

(30) Там же, лл. 87об., 93об.

(31) В.А.Наволоцкий. Репрессированные священнослужители из Кичменгско-Городецкого рай- она . // ж. Вологодской епархии «Благовестник», №4, 2010г. С.25. Оо. Виктор Усов, и Николай Подъяков в 2000 году причислены к лику святых по Вятской епархии, Прокопий Попов по Вологодской епархии. (О.З.)

(32) Данные, опубликованные Пресс-службой Архангельской епархии 8.10. 2003г. (Сайт епархии).

(33) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 10.

(34) Там же, д. 733.

(35) Архив УФСБ по Вологодской области, д.15451, л. 39.

(36) Там же, л.21.

(37) Там же, л.37.

(38) МУ «Устюгцентрархив», Р — 20, оп. 2, д. 67, л.2.

(39) Архив УФСБ по Вологодской обл, д. 15451, лл. 54, 55.

(40) Под документом подписи: товарищ председателя Линдерман, члены комиссии: Жерихин, Виноградов; секретарь –Миленчик.

(41) МУ «Устюгцентрархив», Р — 20, оп. 2, д. 131, лл. 1, 4,5, 6.

(42) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д. 209, л. 14. Письмо не закончено и не было отправлено, — оно приобщено в качестве вещдока в обвинительном деле против самого о.Николая. (О.З.)

(43) МУ «Устюгцентрархив», Р – 615, оп. 2, д.317, л.14.

(44) Речь идет о прекращении деятельности традиционной церкви патриаршего подчинения. Параллельно существовала «епархия» обновленческого толка. Ее последний глава, архиепископ Михаил Соколовский, по данным сайта фонда «Русское православие», уволен на покой 26.07.1942 г., когда ни один храм в Устюге не действовал. (О.З.)

 

 

Великоустюжская епархия: новомученики и исповедники. 1918-1920 гг.: Один комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>